— Царь Иван Васильевич, говорят, очертил на столе круг жезлом и велел пустить в него пауков. Те пауки, что не попали в круг, бежали прочь, а которые попали — дохли. «Слишком поздно этому жезлу спасти меня», — сказал государь Иван Васильевич.
Он любил рубины. Говорил, что рубин врачует сердце и мозг, очищает испорченную кровь, укрепляет память. А вот алмаз не любил. «Он укрощает ярость и сластолюбие, — говорил государь, — дает воздержание и целомудрие, малейшая часть его отравит лошадь, а тем более человека».
— Я люблю алмаз! — громко сказал Алексей и перекрестился.
Опять была охота. Опять загнали волка, только убивал его уже не царевич — царь. Все возрадовались, но Алексей приуныл вдруг.
— Скучная охота. Ты, Матюшин, давай-ка заводи соколиную. Тянет меня к ней. Красиво!
Ехали березняком. Места показались знакомыми. Вспомнил загубленного коня, остановился. Спросил свиту:
— Жилье далеко будет?
— Версты четыре, государь.
— Кто знает дорогу, веди!
Сорвались было в упреждение несколько всадников. Царь велел вернуть их. Подозвал к себе Матюшина.
— Помнишь коня моего? Посмотреть хочу, поправил, что ли, его мужичок. Боялся тогда батюшку огорчить… Царство ему небесное, покой вечный.
Как цари ни стараются застать народ свой в том, как он есть на каждый день, не выходит у них почему-то.
Встречали государя уже на околице хлебом и солью. На маленькой колокольне били в треснувший колокол.
Хлеб и соль поднес царю одетый в дорогое польское платье дворянин с лицом без лба. Чуть позади стоял священник. Царь, приняв благословение, заговорил с ним. Священник отвечал умно, просто, но смешался и замолк, когда Алексей спросил про отрока, который не пожалел для царя, может быть, последней своей лошади.
Наступила тягостная тишина.
И вдруг, раздвинув толпу, выбежал из дальних рядов мужик, распластался перед царем и плачет. Царь наклонился, поднял мужика за плечи. Тот быстро-быстро заговорил:
— Смилуйся, царь-государь! Мой был Вася. Погубил его барин-то. И коня погубил. Смилуйся, царь великий, дослушай. За шапку дорогую, за перстень дорогой бил он Васю и покалечил всего. А потом пришел на двор наш и сел на коня. Конь-то вот-вот пошел бы, а он сел — и погубил и зарезал на глазах наших…
— Где отрок?
— Ушел, калека, со странниками. Бежал от барина нашего, а барин за это спалил мою избу.
Царь поворотился к безлобому дворянину.
— Как же так-то? Живые ведь все. Ведь больно, когда бьют, и телу и душе.
— На моей земле шапка лежала. Значит, моя.
Выбежали царские слуги, поставили дворянина на колени. Царь отстранил их, плача, обнял жестокого глупца.
— Жалею тебя, да ведь страшные для людей твои дела. Наказать тебя надо. Отрубить тебе обе страшные твои руки, на цепь тебя посадить. Прости меня, грешного.
Царь плакал, и все плакали, а дворянин с помутившейся от страха головой лежал в пыли перед царем и перед теми, кого истязал.
— Ему, — царь показал на отца отрока, — поставить дом большой, дать две лошади, а найдется отрок — сказать о том мне.
Вскочил на лошадь и ускакал. А позади дико орал схваченный и скрученный дворянин.
Царь подозвал Матюшина.
— Землю эту вели взять в казну.
Дмитрий Михайлов Зырян умер зимой 1646 года. Помощником ему новый воевода Василий Никитич Пушкин назначил год назад Петра Новоселова. Быть бы по закону Новоселову колымским приказчиком, да казаки избрали в начальники Втора Гаврилова. Новоселов обиделся, забрал своих покручников[26] и ушел вверх по Колыме.
И еще один человек на казаков обиделся. На людях был весел, а как закрывал в доме за собой дверь, так и чернел. Заслуги тот казак имел немалые. Пострадал на Колыме ранами, пришел в эти места раньше Втора. Звали того казака Семеном Дежневым.
Целыми днями лежал Семен на лавке. Пугал Сичю упрямым в злобе молчанием. Семену стукнул сорок второй год. Пошел он на царскую службу простым казаком, шестнадцать лет служил, никакого чина не выслужил. Пошел из Великого Устюга с ветром в кармане — по сей день ветер по карманам свищет.
За эти дни Семен запомнил все трещины на потолке. Думать было не о чем, перебирал в памяти, как четки, свои заслуги, и день ото дня казались они ему все большими. На Амге и Тате мирил батуруских якутов. В Оргутской волости с непокорного Сахея взял ясак миром. На Яну ходил с Дмитрием Зыряном. Ясак в Якутск привез сполна, был ранен ламутами. С Мишкой Стадухиным на лютом Оймяконе были. По Индигирке плавал. На Алазее был, дошел до Колымы… Прошли тяжкие времена, и никому не нужен Семен Дежнев.
Вставал, наконец, с лавки, брал медное зеркало. Как невеста перед венцом, гляделся, шевелил в бороде седые пряди. Седина всегда нравилась Семену, степенности она придавала. А теперь сердила.
— Старый хрыч, а все одно — простой казак. Пошлют на побегушки, побежишь: служба.
