Ирландское рагу набирало силу. С каждым новым ингредиентом мрачность повара как бы переходила на сковороду: его лицо теперь сияло чистой, вдохновенной радостью, а блюдо приобрело неповторимый вид закваски для изготовления дешевого самогона. Заинтересовавшись, подошел шкипер, посмотрел, помолчал…
— Добавь помидоров. Хуже не будет, вот оно…
Сергей охотно добавил: он искренне увлекся. Из камбуза доносилось счастливое бормотание и скрежет открываемых банок. Наконец рагу предстало перед нами во всей красе. Жидкое месиво с неожиданными разноцветными вкраплениями напоминало горячий, плохо размешанный клейстер.
— Вкусно? — спрашивал Сергей. — Лично я давно не ел с таким удовольствием!
Мы с Данилычем только хмыкнули. Как ни странно, клейстер и вправду был вкусен, а по калорийности далеко превосходил рацион небогатого космонавта. Но не говорить же об этом повару!
— Ничего… пока, — осторожно заметил шкипер.
— Сначала ничего, — подхватил я. — Это как яд Екатерины Медичи: полгода все хорошо, а потом начинаешь чахнуть.
Сковородку исправно очистили. Сергей еще долго не мог успокоиться. У него началось головокружение от успехов.
— Полтора часа прошло. Тебе не плохо, Баклаша?
— Мутит. Не из-за рагу: просто ты мне надоел.
— Я как врач спрашиваю… Нет, знаешь, как мы назовем сегодняшний день? «Ирландское рагу»!
— «Ирландское — врагу». Ты джеромовский тип… — Так мы болтали, покуривая на баке, а назад медленно уходили буи третьего моря. Невысокий берег изредка прерывался входом в «убежище» — так на Цимле называют заливы. Все вокруг было спокойно; и только где-то под ложечкой, как зуд, дрожало сдавленное ощущение гонки. Одышливо — успеем или не успеем? — отсчитывал секунды мотор. И где-то впереди несся, лишая приоритета, невидимый катамаран «Мечта», летучий голландец Попандопуло. Догоним или не догоним?
— Я имею в виду, можем стать отдохнуть, — неожиданно сказал Данилыч. Казалось, Цимлянское море вот-вот кончится: на северо-востоке, замкнув горизонт, вырос берег. До темноты оставалось часа два, неделю назад мы бы еще шли и шли.
— Рыбку половим… — развивал свою мысль капитан. При этих словах тайное нетерпение экипажа прорвалось наружу:
— Какая рыбка?! У вас-то еще месяц впереди… — но тут мы с Сергеем заметили, что капитан улыбается. Это была проверка.
Цимлянское море и не думало кончаться. Это был тоже обман, тоже проверка. Сузившись, Цимла ныряла под железнодорожный мост; но дальше согласно карте она снова расширялась. Мост был огромен. Он не приближался, а вырастал, как элемент горного пейзажа. Прошло добрых два часа, пока яхта подошла к мощным быкам. Солнце село, и теперь, хочешь не хочешь, нужно было устраиваться на ночлег.
Мы отдали якорь в небольшом заливе. Странное здесь было место, уютное и одновременно мрачное. На берегу хаты, причал, рыбацкие сети; живописный мирок под названием Ложки. Мрачным было водохранилище. Далеко по воде тянулось кладбище коряг. Мертвые черные сучья торчали над поверхностью, насколько хватал глаз. Когда-то здесь был затоплен лес.
Данилыч после ужина обычно ложился, но в этот вечер он долго сидел с нами на палубе. Разговор зашел о войне: мы приближались к местам, где в ноябре 1942 года соединились, завершив окружение немецких армий, войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов. Сергей и я делились «воспоминаниями» из книг и фильмов.
— А я про войну не читаю, — признался шкипер, — не могу.
— Ну да, вы воевали… конечно, тяжело.
— Не тяжело… тяжело тоже, но раньше я читал. Потом бросил. Как оно было, все равно никто не напишет.
Потом он сам рассказал несколько фронтовых историй. Данилыч прав: не думаю, что воспоминания солдат можно записать. Это не те официальные мемуары, выстроенные в логический ряд, что годятся для учебников, и не те, что нужны искусству — с выделением, рафинацией характеров и ощущений. Их рассказывают не так уж часто, при случае — в компании, за столом, всякий раз немного по-другому; они бессистемны, в них зияют прорывы, свойственные живой памяти; почти всегда они касаются небольших веселых происшествий; кровь и труд войны в них только угадываются — позади слов. Вот и в том, что рассказывал Данилыч, как будто не было ни особого драматизма, ни героики.
Спать легли после двенадцати. А до конца путешествия осталось пять дней.
Поднялись рано. Под аркой моста вставало солнце, мост напоминал бетонную радугу. По радуге шел поезд. Утро было такое свежее, что даже затопленный лес выглядел жизнеутверждающе. В такое утро хочется поскорей поднять якорь, живо пройти остаток Цимлы, бодро проскочить Волго-Донской канал и легко победить. И я совершенно не понимал Сергея.
— Молочка хочу! — заныл врач-навигатор, как только мы проснулись. В свое время точно так же канючил Даня — то «фрукточку», то «молочка», чего-нибудь «вкусненького». Похоже, вчера я не ошибся: отъезд мастера по парусам освободил в команде особую психологическую нишу. Подобно нише экологической, пустовать она не могла. В нее влез Сергей.