Впереди из-за крутого глинистого холма, за которым исчезала .дорога, выходила длинная вереница связанных попарно женщин и подростков. По краям ехала конная охрана, бежали собаки, охраняя людей словно отару. Женщины шли, тяжело ступая босыми, стёртыми в кровь ногами, глядя прямо перед собой, как слепые, измученные лица их были запылены. В мёртвой тишине слышалось лишь шарканье ног и вздохи. Афанасия поразили глаза пленниц, — они были пустые и неподвижные. Страдания выжгли в них всякий проблеск мысли. Вслед за вереницей проследовала толпа конных татар, которые везли плетёные корзины, из которых торчали русые и льняные головки детей.
— В Кафу ведут, — шепнул Степан.
Гридя вдруг, свирепо оскалясь, прорычал:
— Не могу видеть такое, у-у... аль мы не воины? Освободим бедолаг! Сабли при нас! Силой Бог не обделил! — Он рванул саблю из ножен.
Его руку перехватил Степан.
— Хочешь, чтоб все погибли? — угрюмо спросил он. — Нас порубят, а заодно и полон! Татар же добрая сотня!
— Иэ-эх! — дико промычал Гридя, в отчаянии замотав головой, и выругался, столь страшно помянув ангелов и херувимов, что Варвара скорбно поджала губы.
Татары косились на русичей, скалили в ухмылке острые белые зубы. Один из них, видимо старший, придержав коня, спросил у Афанасия, приняв за своего:
— Хабар бар? Новости есть?
— Йок хабар. Нет новостей.
Варвара шепнула Степану:
— Скажи нехристям, что турки Кафу захватили. Пусть не гонят пленных туда. Отсюда до Перекопа ближе. Может, кто убежит!
Степан оживился, прокричал по-татарски о появлении под Кафой турецкого флота.
— И Менгли-Гирея уже свергли! — добавил он.
Но охрана известию лишь обрадовалась, воины загомонили между собой, а сотник отозвался, что теперь пленниц можно продать с большей выгодой.
— Особенно детей! — сообщил он. — Мальчиков турки сделают ени чери, а девочки станут услаждать османов в постели! Спасибо за новость! Эй, поторопите полоняниц! — велел он.
Теперь Варвара рванула из колчана стрелу. Сотник даже не подозревал, насколько он в это мгновение был близок к смерти. Степан образумил женщину. Она заплакала.
А впереди уже виднелись огромные валы Перекопа.
Афанасий ехал опустив голову, сгорбившись, плохо замечая происходящее, душа его пребывала в раздвоенности, словно две птицы метались как в запертой клетке, — одна тосковала по Руси, стремясь за птичьими караванами, что уносились на север, торжествующе клича в поднебесье, вторая рвалась в безбрежный простор мироздания могучим и вольным порывом, готовая слиться с бесконечностью света, раствориться в нём.
В полдень следующего дня маленький отряд выехал из единственных северных ворот пыльного Перекопа. Впереди лежало необозримое Дикое поле. Возле ворот сидел древний еврей с замшелым от старости лицом и трясущейся головой, завернувшись в истлевший бурнус; он держал в ветхой руке крохотные весы — принадлежность менялы. Наверное, это и был тот самый еврей, который много лет назад спрашивал у входивших в город полоняников, остались ли на Руси ещё люди, или она совсем опустела. Афанасий остановил возле него жеребца. Почувствовав тень, упавшую на него, старик поднял мутные глаза, прошамкал беззубым ввалившимся ртом:
— Господин желает получить за динары московские монеты?
Углядчив оказался меняла, его чёрные губы вдруг исказила хитрая усмешка. Гридя за спиной Афанасия проворчал:
— Видать, чарами шкодит старик.
— Езжайте, я догоню вас, — сказал проведчик.
Гридя тронул коня, направив его по дороге, что шла к далёкой излучине Днепра, где река поворачивает на северо-запад. Оттуда старинный шлях вёл на Киев. Друзья оглядывались на Афанасия, Гридя махнул ему рукой, мол, не задерживайся. Но тот медлил, томимый! неясными предчувствиями. Он видел старика как бы в зыбком тумане, подобно отражению в колеблемой воде. И пока Афанасий смотрел, трижды менялось лицо старика. Сначала на нём проступили черты волхва, затем самого Афанасия и наконец оно стало напоминать лицо юноши. Вдруг наваждение исчезло, опять был древний еврей. Он улыбался страшной улыбкой, и взгляд его казался безумным, когда он отрывисто, как в бреду, заговорил:
