Хождение за три моря полностью

— В сём писании сказывается, как греческий царь Мануил послал к индийскому царю Ивану посольство со многими дарами, велел расспросить о богатстве его царства и мощи. Государь индийский так ответил греческим послам: «Не описать вам со всеми вашими книжниками моего царства до исхода души своей. Если бы православный брат мой Мануил был в десять раз богаче, то цены его царства не хватило бы даже на харатье[47], чтобы описать всё, чем я владею! Земли мои простираются на десять месяцев пути и кончаются там, где небо с землёй сходится. Имею я под собой три тысячи царей да ещё триста. Дворец мой серебряный, а столбы в нём из чистого золота и украшены сапфирами, алмазами, топазами, карбункулами. Когда иду я на войну, везут передо мной стяги и хоругви на двадцати колесницах и ещё на шесть. За каждой колесницей идут сто тысяч пешей рати и конной сто тысяч...» — Князь Семён перестал читать, сказал: — Столько рати, государь, ни у турок, ни у татаровей нет!

— Говоришь, православной веры Индийское царство?

— Православной, государь. Ежли индияне нам помощь окажут, — то подспорье великое! Тогда побьём наших ворогов!

Иван помолчал некоторое время, осмысливая услышанное. Пусть даже его индийский тёзка и прихвастнул, всё равно сила его несметная. Правда, далеко Индия, за пустынями и горами, за лесами дремучими, никто из росских там ещё не бывал. Но союзников искать надобно. Рыцарь фон Поппель открыл для германцев Русь Московскую, а теперь император готов сватов к Ивану заслать. Вдруг и в Индии невестушку для Ванюшки отыскать можно, принцессу, а в приданое войско попросить. У Ивана вспыхнула надежда.

— Сколько войску у хромого Тимура было, когда он Тохтамыша воевал? — спросил он.

Семён Ряполовских почесал седой затылок, припоминая, подошёл к полке, где аккуратно высились книги, достал одну в кожаном переплёте и прошнурованную.

— Тут, государь, все сведения имеются, кто с кем воевал и сколько рати у него было. «В годе 6904 от сотворения мира[48] ходил хан чагатайский[49] Тимур воевати Тохтамыша, имая конной рати двести тыщ и двадцать».

Вон сколько имел! В тот год умер прадед Дмитрий. От трудов тяжких умер молодым, ещё сорока годков не было. А кто из московских великих князей доживал до преклонного возраста? У Ивана вдруг мелькнула догадка, что, возможно, по наущению тайному Дмитрия хан Тимур-Аксак на Тохтамыша ударил? Ведь хитёр был великий прадед, своих врагов старался побеждать тайным умыслом.

— Вызывай Хоробрита! — решительно произнёс Иван. — Тверь подождёт. Пусть сведает об Индийском царстве!

етство своё он помнил отчётливо, как страшный сон. Его родитель Никитин «держал» восьмое место[50] среди воевод московской рати — чин немалый, за усердие в службе был жалован поместьем за Окой — сельцом в два десятка дворов почти на границе нового Зарайского уезда, соседствовавшего с Рязанским княжеством. Неподалёку начинались дивные Мещёрские леса. Вольные были места, благодатные. Сельцо стояло на реке Осётр, но в ней не только осётры водились, рыбы всякой было неисчислимо, сюда из полноводной Оки даже стопудовые белуги захаживали икру метать. Шестилетний Афанасий однажды видел, как одна такая рыбина тони порвала и чёлн с рыбаками перевернула, махнув саженным хвостом. Великий князь Василий Тёмный с дальним прицелом наделял своих воевод сёлами вблизи Рязани. По соседству жалован был поместьем и Степан Дмитрия Квашнин, тогда воевода десятой руки. Родитель Афанасия и Степан Дмитрия были большими друзьями. А к ним часто наезжал рязанский боярин Рогозин. О чём они беседовали — об том Афанасию неведомо. После Квашнин скажет, что рязанский боярин держал сторону московского князя. Однажды в очередной свой приезд Рогозин привёз Никитиным в подарок татарского мальчонку, худого, смуглого, диковатого, лет четырнадцати, и сказал, что зовут татарчонка Муртаз-мирза. Захватил он Муртаза, отбив нападение «прибеглой» орды.

— Малый орду сопровождал, при старшом ихнем состоял, говорит, мол, присматривал за ним, — пояснил рязанский боярин.

— Он что, по-нашему глаголит? — удивился отец Афанасия.

— Мало-мало мекает.

Татарчонок вдруг по-волчьи оскалился, рванулся, стремясь порвать путы на руках, гордо крикнул:

— Зачем мало-мало! Мой по-русски хорошо мекает! Мой ата[51] тысячник хана Ямгурчея! Он даст выкуп!

— А не врёшь, что ты сын тысячника? — спросил Никитин.

— Мой никогда не врать!

В голосе юного мирзы прозвучало столько неукротимой злобы, что бояре невольно переглянулись, Никитин пробормотал:

— Надо его в Москву свезть, ишь, зверёныш лютой. Птица, видать, важная его отец, раз младень к орде для догляда приставлен.

— Его пуще глаза охранять надо, — заметил Рогозин.

— Ничо-о, у меня запоры крепкие, не сбежит!