В Ширван согласились поехать со своими товарами двадцать два русских купца, из них тверитян — одиннадцать. Был закуплен на совместные деньги корабль с каютой и трюмом. Товаром забили весь трюм — кожи, меха, сёдла, уздечки, шубы, пенька, мёд, воск, шерсть. Собирались же закупить в Ширване дамасские клинки, кольчуги, сукна, шёлк, благовония и другое. Если проведчики хана Ахмада и доглядели подготовку корабля к плаванию, то едва ли заподозрили в купеческих сборах иной умысел, кроме торгового. На корабль погрузили даже несколько коров, чтоб было чем питаться в пути, несколько бочек солёной рыбы и двести судаков «толщиной в локоть».
Хоробрит готовился к отплытию в Твери, он и Дмитрий везли с собой мелкую рухлядь: шубы бельи, меха куньи, однорядки. У всех купцов, плывущих в Ширван, товару не набиралось и на пятьсот рублей[88]. Шемаханский посол в это время находился в Москве. Отплыть с ним должен был и посол Ивана к Фаррух-Ясару, Василий Папин. Государь велел уведомить шаха, что Московия готова вступить в союз с Ширваном и Персией. Заключение договора должно было произойти после возвращения дьяка Папина в Москву.
На малом совете князь Семён высказал опасение, что оба судна — посольское и купеческое — в Казани, Великом Сарае или в Астрахани могут остановить для досмотра, начнут расспрашивать купцов, захотят и обыскать. Такое случалось часто. Правда, грабить при этом не пробовали.
— Главный опас для Хоробрита — в грамотах тайнописных. Найдут их, учинят допрос — кому писаны, что в них, почему тайно вёз, кто ты такой? Не поверят, что он купец.
Иван предложил письма Узуну Хасану и главному визирю бахманидского султаната Махмуду Гавану отдать для хранения послу, с тем чтобы тот в Шемахе вернул их Хоробриту. Дьяку Папину письма отдать было нельзя, потому что русского посла тоже могли обыскать. Особенно после похода на Казань.
Но оказалось, что посла ширваншаха тоже обыскивали в Астрахани и в Великом Сарае.
— Как только узнали, к кому я направляюсь, — объяснил Хасан-бек, — забрали одно письмо, показавшееся им подозрительным. Меня отпустили, когда я сказал, что еду в Московию за кречетами для моего повелителя.
Хасан-беку не стали говорить про тайнописные письма. Князь Семён лишь попросил его в случае опасности взять на свой корабль несколько русских купцов. Шемаханский посол это обещал. На следующем малом совете боярин Квашнин предложил дьяка Василия Папина отправить не с посольством ширваншаха, а раньше.
— Пусть остановится в Великом Сарае и в Астрахани, объявит там, что вслед ему плывёт посол из Шемахи с кречетами числом девять десятков, а птица сия нервная, а потому, мол, просит государь Руси Ахмада и Касима пропустить шемаханского посла вниз беспрепятственно «и порухи бы ему в том не чинили».
Иван согласился со Степаном Дмитричем. Вскоре Василий Папин явился в Тайный приказ со списком своих людей. Просматривая список, князь Семён удивился, обнаружив, что с Василием Папиным едет и его племянник, подьячий Митька Чёрный, известный всей Москве плут и мздоимец. Поговаривали, что он не гнушается и разбоем. Но из слухов кафтана не сошьёшь, а корыстолюбие его подтверждалось.
— Смотри, Василий, как бы беды с ним не нажил. Оставь его в Москве, озорника. Удержу не знает.
— Я б оставил, — вздохнул тот, — да боюсь, без меня вовсе скурвится. А среди чужих людей не особо разгуляешься.
— Так-то оно так. Тогда присматривай за ним пуще глаза.
— Да уж постараюсь. — Но не было в словах дьяка уверенности.
Князь Семён только закряхтел и велел завтра привести Митьку.
Подьячий, рослый, ширококостный, с мрачным исподлобья взглядом, в добротном сукмане и в собольей шапке, явился. Если бы в это время в Тайном приказе оказался Хоробрит, то он сразу бы узнал в парне того самого разбойника, которого он отпустил с миром поздней осенью. Князю Семёну одного взгляда на Митьку было достаточно, чтобы понять, что такого не запугаешь. Чистый тать.
— Отец с матерью живы ли? — спросил он.
— Будто не знаешь, князюшко, померли в чумной год, — дерзко ответил подьячий.
— Жёнка, детишки малые есть?
— Не нажил ещё. Ты, князь, тайных дел управитель, должен и о сём ведать. — Ответ был ещё более нагл.
Конечно, глава Тайных дел многое знал, но на дерзость Митьки лишь бороду в кулаке смял, подумал, что такого ухаря в Москве оставить в отсутствии Василия — беды не оберёшься. Авось на чужой стороне утихомирится.
— Смотри, Митька, — промолвил он. — Ежли не в послух своему дяде пойдёшь, в Москву лучше не возвращайся!
— Приезжай... мы будем ждать!
До крови закусила нижнюю губу и бросилась в ворота. И тотчас их закрыла.
