Последнее ему не удалось. Женщины откровенно разговаривали с ним сквозь зубы. Юрия Алексеевича это немного задело, но он их лишь пожалел, не подозревая в себе ораторских способностей, давя личное, прочитал сослуживцам лекцию о профессиональной этике и приносящей ей вред капризной женской психологии. Он имел в виду, конечно, Зинаиду Андреевну, и дело, безусловно, не в одной психологии, Юрий Алексеевич шутил, юмора его не поняли и обиделись. Женщины теперь не только не разговаривали с ним, но вели себя так, будто инспектора Черепанова в Госстрахе вообще не существует, к тому же закрывали перед его носом дверь, если он шел следом, ставили чайник в дальний угол комнаты, куда можно добраться разве что перешагивая через столы. Юрия Алексеевича мучила жажда, дни стояли жаркие, но жить было можно.
Он страшился в эти дни одного — встречи с Клавдией Васильевной. Она появится, боялся он, и все опять в нем перепутается, хотя он точно знает, что она пыталась втянуть его в какое-то грязное дело, вернее, с его помощью дело это ускорить, что ей далеко за сорок, его она в упор не видит, а увидит, и он опять превратится в жалкое ничтожество, которое само напрашивается, чтобы его одурачили или купили. Но порой ему казалось, что нет, все это лишь продолжение того ужасного сна, а на самом деле есть она и он, их вечер, ее взгляд, теплая мягкая рука. И это единственное, с чем ему приходилось бороться. И он был тверд, спокойно сносил женские козни на работе, гнал от себя всякие мечтания относительно взглядов, улыбок и рук и ждал, когда его вызовут в милицию.
Но вызвали его в прокуратуру.
Прокурор, чуть постарше Черепанова, высокий представительный мужчина, был очень корректен, доверительным тоном, как если бы просто размышлял вслух, говорил о гуманизме и защите прав граждан, о развернувшейся в стране борьбе с бюрократами, жестокость которых самая страшная, потому что самим им не стоит ничего. В конце своей речи прокурор сел в кресло напротив Юрия Алексеевича, коротко взглянул на него, скосив губы чуть ли не смущенной улыбкой, оттого что ему приходится говорить понятные всякому порядочному человеку вещи:
— А просто по-человечески вам не жаль Клавдию Васильевну? Она на себя не похожа в последнее время.
Юрия Алексеевича бросило в пот, в жестокости его еще не обвиняли. Взгляд прокурора никак не вязался с тем, о чем он говорил, светло-серые навыкате глаза казались фарфоровыми, смотрели вдаль холодно и высокомерно. Вся уверенность Черепанова последних дней пошла насмарку. Перед ним сидел сам господь Бог, сдерживающий свой гнев владыка, кто угодно, только не ему подобный человек. Юрий Алексеевич вжался в кресло и отвел глаза:
— Жалко мне ее. Конечно, жалко. Но я ведь… — хотел снова рассказать он про квартиру и мебель.
— Вот и прекрасно. — Прокурор встал. — Наша нынешняя задача — перейти от абстрактной жалости к заботе о конкретном человеке. Ну что вы в самом деле о себе вообразили? Почему человек должен унижаться перед вами, требуя того, что ему положено, с какой стати?
Но теперь прокурор был не страшен Черепанову. Как-то вот так, сразу, стоило ему отдалиться, как Юрий Алексеевич успокоился, тоже поднялся:
— Мне не нужны никакие унижения. Я доложил в милиции. Я должен ознакомиться с материалами дела. Каждый должен быть до конца честен на своем месте, иначе зачем все изменения, о которых вы говорили.
— Я говорил? — Возвратившийся за свой стол прокурор резко обернулся к нему. — Кто вам говорил, что нужны какие-то изменения? Ах, газеты, все теперь читают газеты. Шум, трескотня. Дело делают люди, их и надо менять. Остальное — ложнодемократическая эйфория, массовая причем. — Он не смотрел на Черепанова, взор его был устремлен все так же ввысь и вдаль. — Почему-то решили, что каждый теперь может лезть туда, куда ему угодно…
— Извините. — Черепанов зарвался, он стоял, тоже не глядя на прокурора, сцепив на животе свои тонкие руки с длинными пальцами. — Я должен ознакомиться с данными экспертизы. — Свой голос показался ему противно тонок, плечи заныли от напряжения, с усилием он их расправил и кашлянул: — До свидания.
— Я вас не отпускал! — услышал Юрий Алексеевич, закрывая дверь, и чуть не бегом бросился из прокуратуры на свежий воздух, на летнее солнышко.
Сердце его стучало, настроение было хуже некуда. Он хотел тут же идти в милицию, но вспомнил, что опоздал на еженедельное совещание, и шибче заработал негнущимися от долгого сидения в неудобной позе ногами. Повестку в прокуратуре он не отметил, а возвратиться туда никак не мог.
За последнее время он опаздывал на эти проклятые совещания уже дважды. В конце этого дня Зинаида Андреевна соизволила выйти из своего кабинета и ознакомила его с докладной на имя областного начальства, обвиняющей инспектора Черепанова в нарушении трудовой дисциплины и проявлении махрового бюрократизма.
Вечером следующего дня Черепанов получил повестку из суда, куда вызывался в качестве обвиняемого.
