– Мы перепробовали все и продолжаем свои попытки. В полдень, каждый раз после того, как его удается слегка покормить, мы примерно час пытаемся его разбудить, а затем то же самое делаем в течение часа каждый вечер. Но он, кажется, по-прежнему ничего не видит и не слышит. К тому же он не чувствует никакой боли. Каждый день мы умоляем его проснуться, мы посылаем за священником, и тот взывает к его чувству долга, требует, чтобы он вернулся к исполнению своих обязанностей, укоряет его, ведь он не оправдывает чаяний своих подданных; но все это, увы, тщетно.
– А ему не стало хуже?
– Нет. Не хуже, но и не лучше. – Врач помолчал, явно колеблясь, и все же добавил: – По-моему, его сон стал теперь даже крепче, чем прежде.
Он повернулся к другим врачам, как бы прося их подтвердить или опровергнуть его слова, и один из них, качая головой, возразил:
– Наши мнения на сей счет расходятся…
– Как вы считаете, он смог бы хоть что-то сказать, когда мы внесем сюда его сына? – поинтересовался герцог. – Он вообще хоть что-то говорит? Хотя бы во сне?
– Нет, он ничего не говорит, – отозвался доктор Фейсби, – но, по-моему, он видит сны. Порой можно заметить, как движутся под веками его глаза, как он вздрагивает и шевелится во сне. – Фейсби посмотрел на меня. – Однажды он даже плакал.
Я невольно прижала пальцы к губам: мне было больно думать, что король мог плакать во сне. Что же он оплакивал, что видел там, в ином мире, в мире грез? Он проспал уже почти четыре месяца – чересчур долго. Что может увидеть человек во сне, длящемся четыре месяца?
– А можете ли вы заставить его совершить хоть какие-то движения? Удержит ли он младенца, если мы положим мальчика ему на руки?
Герцога явно тревожило, какой шок испытают члены совета, когда король предстанет пред ними в таком ужасном состоянии.
– Нет. Он совершенно не управляет своими конечностями, – посетовал доктор Арундель. – Боюсь, он тут же уронит ребенка. Ему нельзя класть в руки вообще ничего сколько-нибудь ценного. Он совершенно недееспособен.
После его слов в комнате повисло прямо-таки гробовое молчание.
– И все-таки это сделать придется, – решительно заявил герцог, нарушая затянувшуюся паузу.
– А еще уберите куда-нибудь это ужасное кресло, – вмешалась я.
Двое носильщиков тут же вынесли из комнаты кресло с крепежными ремнями и сосудом для испражнений.
Бофор посмотрел на меня: оба мы прекрасно понимали, что лучше от этого не стало, но ни он, ни я больше ничего не могли придумать.
– Ладно, впустите их, Жакетта, – кивнул он.
И я вышла к ожидавшим приглашения лордам.
– Его милость король находится сейчас у себя в спальне, – сообщила я и отступила в сторону, пропуская их туда.
За ними последовали герцогиня Бекингемская и няньки с младенцем. Я, чувствуя себя полной дурочкой, вдруг страшно обрадовалась от того, что темно-голубые глаза малыша открыты, он моргает и бессмысленно смотрит в потолок. Было бы совсем ужасно, если бы и младенец сейчас спал мертвым сном, как его отец.
В королевской спальне лорды растерянно окружили короля, никто не проронил ни звука, и я заметила, как один из них перекрестился. Ричард, герцог Йоркский, выглядел очень мрачным. А один из лордов перед лицом столь ужасного зрелища даже прикрыл глаза рукой. Некоторые же просто плакали. Все были потрясены до глубины души. Герцогиня Анна Бекингемская, которую заранее предупредил о состоянии короля ее родственник Эдмунд Бофор, страшно побледнела, однако была вынуждена играть в этом гротескном представлении отведенную ей роль и делать вид, будто чуть ли не каждый день показывает младенца его полумертвому отцу. Она взяла ребенка у нянек и подошла к недвижимому королю, который лишь благодаря ременным петлям удерживался в своем кресле.
– Ваша милость, – тихо промолвила она, – это ваш сын.
Она сделала еще шаг вперед, но король так и не поднял рук, чтобы принять у нее ребенка. Герцогиня неловко приткнула младенца к его груди, однако король и тут не пошевелился. Анна вопросительно посмотрела на Сомерсета, и тот, приняв у нее ребенка, положил его королю на колени. Генрих по-прежнему не проявлял признаков жизни.
– Ваша милость, – громко произнес герцог, – это ваш сын. Поднимите руку в знак того, что признаете его.
Но рука осталась недвижима.
– Ваша милость! – еще громче сказал герцог. – Хотя бы кивните, если признаете вашего сына.
Король не реагировал.
– Хотя бы моргните! Всего лишь моргните в знак того, что понимаете: это ваш новорожденный сын!
