Вера Платоновна — светлая, завитая, надушенная — сидела у телефона, отвечала на звонки, записывала приезжающих в книгу, вручала ключи, принимала их, вешала на доску. Казалось бы, немудреные обязанности, но поначалу работать было нелегко. День — 12 часов подряд, сутки отдыха; потом ночь — 12 часов подряд, тут уже двое суток отдыха, и опять — день... С непривычки ей было трудно, особенно ночью. Днем еще туда-сюда: за разговорами, личными и телефонными, за хлопотами мелькающей гостиничной жизни время шло быстро, почти незаметно. Сменялись у столика люди — приходили с просьбами, претензиями, требованиями, а то и просто поболтать, пошутить. Постояльцы третьего этажа были почти все мужчины, командированные, не первой молодости, с положением, при деньгах. Приятно было такому постоять у столика, а то и присесть рядом, болтая с дежурной. Всегда улыбающаяся, красиво причесанная, чуточку подкрашенная, Вера Платоновна действовала на немолодых, усталых, жизнью и женами притесненных людей как волшебный напиток. Шутка, смех, уютные движения полных, женственных рук — и вот уже ответственный расцветал, переставал чувствовать свой живот, начинал петушиться, острить... В присутствии Веры всегда люди были склонны ценить самих себя и от этого становились лучше... Гости приезжали, уезжали, возвращались, радостно ее приветствовали: не забывали. Иногда кто-нибудь от полноты чувств подносил ей подарок: коробку конфет, букет роз... Вера Платоновна подарки любила, особенно розы.
Конечно, в ее работе не все были розы — были и шипы, и ох какие... В обязанности дежурной по этажу входило наблюдение за порядком, борьба с пьяными...
— Вера Платоновна, триста пятнадцатый опять напился, посуду бьет, — докладывала горничная.
Вера бежала на сильных, быстрых своих ногах к триста пятнадцатому номеру, стучала в дверь. Из номера доносились стоны. Дверь заперта. Из-под порога — лужа.
— Товарищ Михеев, впустите меня. Я — дежурная по этажу.
— Ммм... ррр... ка, ка, ка, — невнятно бормотал Михеев.
Вера запасным ключом отпирала дверь, входила в номер.
За столом, уронив голову на руки, сидел немолодой мужчина и рыдал. На полу валялся разбитый графин, вода текла к двери.
— Ну, ну, ну, — говорила Вера Платоновна, — каждая жизнь имеет свои сложности, я вас понимаю, но все-таки вам лучше лечь...
Михеев плакал пьяными слезами, ловил ее руку — поцеловать. Вера смеялась.
— Вера Платоновна! Радость моя! — рыдал Михеев. — Если б вы знали...
— Знаю, все знаю.
Потихоньку-полегоньку она подталкивала его к кровати.
— Смотрите, я вам подушечку взбила. На такую подушечку да не лечь...
— Пустите, я пойду. Набью ему морду.
— Завтра набьете. Никуда он не денется. А теперь лягте на подушку. Договорились?
— Ммм... ррр... ка, ка, ка, — бормотал Михеев, укладываясь.
Назавтра Вера Платоновна весело, как ни в чем не бывало, встречала смущенного Михеева и выписывала ему квитанцию на стоимость разбитого графина...
Тяжелы были ночи. Спать на дежурстве не полагалось. Вера Платоновна даже в кресло не садилась, чтобы не задремать. Сидела на жестком стуле, читала книгу. Строки путались, исчезали, голова падала, книга — тоже. Ночью наваливались воспоминания. Жизнь с мужем вспоминалась как светлая, привольная, было жалко себя. Днем Вера себя не жалела — только ночью, на дежурстве.
Впрочем, были и ночью забавные происшествия. Приехал как-то в гостиницу дед из глубинки, дремучий такой. Просил самолучший номер. Как раз на третьем был свободный люкс — администраторша ему выписала. Дед уплатил вперед за три дня и не поморщился (видно, был при деньгах). Вера ввела его в номер.
— Самый лучший? — недоверчиво спросил дед.
— Будьте покойны, лучше не бывает.
Ночью снизу раздался стук. Прибежала дежурная первого:
— Вера Платоновна, там ваш старик буянит.
Вера сбежала вниз. В вестибюле, у огромной стеклянной двери стоял дед из люкса и бил в нее кулаком.
— Швейцар отлучился, — чуть не плача, объяснила дежурная, — дверь заперта. Он и шурует...
Вера схватила деда за локоть:
— Перестаньте сейчас же, вы этак дверь высадите! Что вам нужно, зачем стучите?
— Выйти до ветру, — заявил дед глубоким басом проповедника.
— Господи, да у вас же в номере туалет!
— То-то и есть, дочка... Дала, говоришь, самый лучший номер, а нужник — в хате...
Кое-как уговорила деда, объяснила ему устройство канализации...
В общем, если разобраться, жизнь у нее была скорей веселая, хоть и трудновата. И очень она любила свой дом. Радостный, ясный, привольный — истинно свой. Четверть дома сонаследнику Юре она не отдала, сговорились на денежной компенсации. Стоило ей это почти всех сбережений — зато сама себе, всему дому хозяйка и нет рядом родственного рыжего перманента...
