- Моя последняя воля такова. Возьмите этот талисман. - Она протянула судьям, не питающим к ней ничего, кроме вражды, гемму памяти, полученную от Гиттании. Собрав все силы, она заставила себя продолжать: - Я хочу, чтобы вы взяли это свидетельство и включили его в общую память вашего роя вместе с подробностями моей "казни", так чтобы все ваши сородичи - и ныне, и впредь - помнили: в преступной жестокости виновно не только человечество. Если моим детям и мужу - то есть семье, которая по существу представляет собой мой рой, - суждено меня потерять в отместку за договор Ассамблеи с чо-джайнами, то, по крайней мере, намерения моего сердца должны сохраниться в коллективном разуме моих убийц.
Ее слова были встречены гулом голосов. С безрассудной решимостью Мара бросила в лицо судьям:
- Вот моя последняя воля! Исполните ее или пусть проклятие богов до конца времен тяготеет над вашим народом за ту же преступную несправедливость, в которой вы обвиняете нас!
- Молчать!..
Приказ заставил содрогнуться стены палаты, и эхо от хрустального купола набрало такую силу, что впору было оглохнуть. Съежившись от громоподобного звука, Мара лишь через секунду сообразила, что окрик исходил не со стороны трибунала, а от мага, возникшего неизвестно откуда в центре зала. Его крылья были распростерты во всю длину, а метки настолько сложны и запутанны, что в глазах рябило. Он зашагал по направлению к Маре, сверля ее глазами, бирюзовый цвет которых напоминал лед на вершинах дальних гор.
Остановившись перед Марой в угрожающей позе, он потребовал:
- Дай мне твой талисман.
Мара протянула ему дар Гиттании, уверенная, что не могла бы поступить иначе, даже если бы захотела. В голосе чо-джайна таилась колдовская сила, которая подавляла в зародыше любой протест.
Маг выхватил волшебный камень, едва коснувшись при этом руки властительницы. Она приготовилась воззвать к нему о справедливости, но не успела произнести ни звука: ослепительная вспышка пламени лишила ее дара речи. Свет окутывал ее словно плотная оболочка, не позволяющая ни охнуть, ни вздохнуть; и к тому моменту, когда чувства вернулись к ней после магического беспамятства, палата под куполом, где заседали судьи, исчезла, словно ее никогда и не было. Она обнаружила, что вновь находится в шестиугольной камере без окон и дверей, как раньше, но теперь по полу были разбросаны цветные подушки и пара спальных циновок цуранского образца. На ближайшей из них скорчился Люджан, подложив руки под голову; его лицо выражало полнейшее отчаяние.
При появлении хозяйки он вскочил на ноги и по-воински отсалютовал. Осанка его была безупречна, но в глазах застыла безнадежность.
- Ты слышала, что они собираются с нами сделать? - спросил он с плохо сдерживаемой яростью.
Властительница вздохнула, слишком подавленная, чтобы вымолвить хоть слово; ей все еще не хотелось верить, что она проделала весь этот долгий путь лишь затем, чтобы в конце концов смириться со столь несправедливой судьбой.
- Они спрашивали тебя о последней воле, прежде чем прочесть приговор? - спросил Люджан.
Мара молча кивнула; но в метаниях между безнадежностью и горем она цеплялась за единственную мелочь, которая могла принести утешение: чо-джайны из Чаккахи не огласили ее приговор. Каким-то образом получилось, что талисман и неожиданное возвращение мага нарушили формальную процедуру суда.
Не желая возлагать слишком большие надежды на это незначительное отклонение от ритуала, Мара завела разговор:
- О чем ты попросил вместо последней воли?
Люджан ответил иронической улыбкой. С таким видом, как будто ничего плохого не происходит, он протянул руку и помог Маре расположиться поудобней.
- Я не просил, - сообщил он. - Я потребовал. Я воспользовался правом воина, осужденного на казнь за преступления его господина, и потребовал для себя смерти в поединке.
У Мары брови полезли на лоб. Такое развитие событий вряд ли было случайным. Право на смерть в поединке - это был цуранский обычай! С чего бы стали эти чо-джайны из Чаккахи отдавать дань уважения чужой традиции?
- И трибунал, который тебя судил, согласился исполнить это требование?
Люджан ухмыльнулся:
- По крайней мере, у меня будет возможность раскрошить чей-нибудь хитиновый панцирь, прежде чем они получат мою голову!
Мара подавила неуместный приступ истерического смеха.
- И кого же избрали чо-джайны Чаккахи на роль твоего противника?
Люджан пожал плечами:
- Какая разница? Все их воины выглядят одинаково; вероятно, их коллективный разум обеспечивает им и одинаковое мастерство. Единственное удовлетворение, которое я могу получить, состоит в том, что меня разрубят на куски в бою, прежде чем их палач получит возможность отрубить мне голову! - Он коротко хохотнул, но в этом смехе было больше горечи, чем веселья. - Если такая смерть может считаться достойной воина, то мне и не нужно другой награды, кроме этого признания и победных гимнов, которыми будет встречено мое прибытие в чертоги Туракаму.
Он замолчал, словно в глубоком раздумье.
Мара договорила за него:
