— Не там ищете.
— А где надо? — спросил генерал.
Очень у него смешно получилось это «где».
Чуть не сказала.
Но не сказала.
— Не знаю где. Не там и не так.
И вообще, почему бы вам не повесить мой портрет вместо Дзержинского?
Жена Спартака была пророчицей.
Дионисийское вдохновение.
В экстазе она предсказывала мужу всевозможные победы.
Спартака приводят в Рим продавать в рабство. Ему снится, как холодная змея обвивает его лицо. (Володьке приснилось недавно, что он в водолазном шлеме.)
Предсказание жены Спартака: великое могущество и грозный конец.
Я — воздерживаюсь. Хотя он и просит:
— «Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?»[82]
Не скажу. Не узнаешь. Нельзя. Табу[83].
Еще о женах.
Жены других вождей рабов (например, Евна и Сальвия) тоже пророчествовали. А их героические мужья этим пользовались. Пропаганда идей и тому подобное.
Муж и жена — одна сатана.
А о технике — ничего не известно.
Примчался как угорелый. Опять с цветами. Значит, что-то серьезное.
Плюхнулся на колени, схватил меня за ноги, обнимает. Целует. Дерзит.
Я — обреченно:
— Ну?
— Лена, Леночка, Ленулечка моя дорогая… — и так сжал крепко (а я ведь с тряпкой стояла, готовилась пыль вытереть на книжных полках), что вскрикнула даже.
Так и есть. Пакистан все-таки напал на Индию[84]. Нехорошо это.
А у самого глаза сверкают.
— Что же хорошего, — говорю, — ведь люди гибнут.
— Дурочка! Американцы в растерянности! Вот увидишь, они влипнут вместе с китайцами![85]
— Чихать на американцев!
И еще раз (как бы сопротивляюсь, что ли?):
— Чихать на американцев!
Но тут он меня хвать — ловким своим приемом — и я уже у него на руках. И — ах! ах! — и на ложе, на нашем. На нашем ложе страстей.
Одетая. (Смех!)
Больше ничего не помню. (Раздетая.)
Нет, помню, конечно: про бенгальцев, да про их Восточный этот Пакистан, да про любовь, про любовь, про любовь… Бу-бу-бу. Ну и про Киссинджера, как всегда. Про секретное заседание[86].
Ворковал — целовал. Целовал — ворковал.
А я слушала. Но только в начале.
Выскочила пружина у тахты.
Вот так.
Потом заметили.
Жутко было как хорошо.
Ой-йой-йой.
Как хорошо.
Еще я нечуткая.
Нечуткий человек. При моей-то чувствительности, чувственности…
Чувственна до бесчувствия. И — увы!
Плохо. Плохо. Стыдись.
Или все из-за расстояний опять?
Эта Бангладеш где? По ту сторону Гималаев или по эту? Даже толком не знаю где. И знать не хочу.
И не трогает. А были бомбежки.
Совсем не трогает.
Много жертв…
Умом то есть — да. А чувствами не сочувствую. Соумничаю.
Вот то, что тахта никуда не годится, это, конечно, предмет для переживаний.
А причастна, причастна…
Спим на диване сегодня.
День отдыха. То есть ночь.
Если высплюсь.
Позвонил генерал, поздравил с праздником[87].
Увезли на занятия.
После обычной политинформации для всего состава мне уже разъяснили в индивидуальном порядке, что же там у них происходит. Бенгальцев 70 миллионов, как оказалось. Немало. Я и не думала.
Путано все.
Муджибур Рахман[88] — если верно запомнила. Сидит в тюрьме. Того гляди казнят. Показывали фотографию. Герой. «Наш друг».
Ну а я чем помочь могу?
Дату казни узнаете? Вы же не этого хотите?
Любовь и смерть. Роковое.
Не люблю этого.
Любовь — моя. Смерть — его. Не люблю.
Просила не включать в график[89].
Наконец утвердили заявку. С утра ездила в мебельный. Привезли к вечеру[90].
Весь день в голове: «мухти бахини», «мухти бахини»[91]…
Узнала сегодня: он взял социалистические обязательства на 1972 год.
— Это анекдот?
— Леночка, ну не бери в голову, там нет ничего про тебя.
— А про кого?
— Ни про кого. Просто так. Обобщенно.
Говорит — для проформы. Ну-ну.
Уж не захотел ли ты, дорогой, стать ударником?
Днем читала Толстого.
Ударник пришел после одиннадцати. И пахнет духами…
По природе вещей — три дня выходных.
Западный мир празднует Рождество.
Можно поздравить американцев: они получили «серьезное предупреждение» — 497-е. Китайское.
Не надо летать над чужой территорией.
Закатила сцену мужу. Без повода.
Повод был в том[92], что не хотела идти в Отдел, а всех собирал генерал, чтобы поздравить с Новым годом.
Я заупрямилась, Володька настаивал, я психанула, и он тоже психанул. Вот и поговорили.
С этого началось утро.
Потом за нами прислали машину, и мы, конечно, вместе поехали. Володька по дороге подлизывался самым откровенным образом, но я отвернулась к окну и была как в броне. Хотя, конечно, понимала, что на людях так не смогу и не буду, а буду как будто ни в чем не бывало. В силу своей отходчивости.
Так и случилось.
Был стол. Была елка. По рукам пустили ведомость — расписаться: давали премию. Настроение сразу улучшилось.
К чести генерала. Говорил он меньше обычного. Всех сильно хвалил и утверждал, что «гордится».
