Лето отозвалось на своё имя и ласкалось к кораблю. Мрачнели только варяги. Ингвар тихонько завыл.
— Конец-то будет? — спросил Торстейн.
— Должен, — на миг отвлёкся Ростислав и снова спрятался в разноголосье.
У берега замелькали лощёные спины.
Драккар заносило влево.
— Плот-то, может, отвязать? — раздался голос из-под борта. — При одних зубах ведь останемся.
— Не надо, — конунг снял с борта алый щит, взял своего Сеятеля и вышел к затылку дракона. — Тихо все! Грести по моим ударам. Молча.
Видел он такое — то ли у ромеев, то ли у других южан.
Воины присмирели. Эрик с гордостью посмотрел на воспитанника. В полной тишине застучал меч по туровой коже — и вёсла по воде. Ладья пошла ровно. Правда, Асмунду, который был в паре с Аскольдом, пришлось теперь работать за двоих, но на силу он не жаловался.
На берегу младшие Ростиславичи выливали из сапог воду.
Берег встретил широкой поймой, заросшей багуном[66] и клюквой. На тальнике засохла ряска. Видно, весной в устье Сожа хозяйничал болотник.
Драккар освободился от мачты. В другую погоду его перевернули бы килем кверху и насадили на брёвна разобранного плота — навесом от дождя. Сейчас побоялись, что рассохнется. На бок всё-таки уложили — проверить еловую прошву.[67] Потом Фреки объяснял древлянам, что колоду, на которой держится мачта, называют «старухой», а для руля — «бородавкой».
Кто выслеживал зайца, кто ушёл поглубже в лес — за птицей и за хворостом. Аскольд и Варди, по пояс в воде, глушили лапами рыбу.
Присел на корточки Владислав, достал из-за пазухи лепёшки: совсем забыл про них. Под шкурой не размокли. Одну опустил в Днепр: много он сегодня натерпелся. Пропустил — и то спасибо.
Аскольд собрал добычу в ивовое тенёто и поднял голову:
— Владко? Печево-то откуда? Сёстры в дорогу собрали?
— Ага, сестра. Твоя, — Булгарин подошёл зачерпнуть воды: любимый котелок он не забыл.
Аскольд зачем-то отвернулся.
— Чего? — обиделся Владко.
— Ничего. Ешь.
Владко принюхался.
— Нет уж, скажи.
— Что говорить? Откуси — сам поймёшь.
Откусил. Проглотил.
— Обычная лепёшка.
Аскольд нахмурился.
— Дай-ка попробовать… Она что, готовить научилась?
— А что — не умела?
— Не очень. У нас родители умерли, ей одиннадцать лет было. Хотели к тётке на воспитание. К отцовой сестре. Хильдико руками и ногами за косяк: «Не отдавай! Не поеду, не хочу!». А когда она плачет, мне самому плохо — так уж она ворожит. Тётка вокруг нас походила, носы нам поутирала — так и уехала. Мы остались: я с дружиной, и сестра всё время рядом вертится. У Эрика дочери — научили её чему-то. Прясть-вышивать умеет, но не особенно любит. А тут, видно, сёстры ваши постарались, хоть хозяйку из неё сделают.
— Кто ж её теперь замуж возьмёт? — притворно вздохнул Братислав и подмигнул брату.
— Кто там хворост собирал? — крикнул Варди. Брызги на соломенных косах были как роса на стоге. — Пожарить хватит? Или сырую есть?
На берегу разводили руками: или готовить, или ночью греться. Валежника, как назло мало, ветки рубить не велят — ни кусты, ни деревья. Всё шумят: «Уйди! Уйди!». Врагов чуют. Комары вообще изверги. Даже в такую жару.
— Не замёрзнем, — буркнул Братин. — А поесть горячего охота.
— Пока готовим, обсохнем, — подхватил Светан. — Клюкву варить хочешь?
— Ага. Сюда бы нашу Рогнеду, она бы наварила… И чабрецом бы напоила, и клюквой…
Владко вертел стебель багна. Листья как кованые. Спать тут нельзя — одурманит. Зато гнус отгоняет. Дальше уйдёшь — съедят.
— Смеётесь надо мной. А помнишь, Светан, как в баню за девками подглядывал?
— Да когда это было?
— Когда? Когда женат ещё не был, — расселись, где берег посуше и вместо болотного цвета — девясил и конюшина. Владко и Святча складывали костёр. — Мы тогда с Гордеем и Вадимом дружили. Они постарше нас, мы хвостом за ними ходили, хотели во всём как они быть. Подбили нас как-то потешиться. Сначала сами посмотрели, потом нас по очереди подсаживали. Светан, значит, перекинулся, чтоб не узнали. Голову в оконце просунул. Оно заволошное, узкое, а холка у братца — ого какая. Да ещё просунуться подальше надо, во все углы заглянуть. Он и застрял. Туда-сюда. Никак. Девки видят: морда мохнатая сверху торчит и жалостливо так смотрит. Ух, порадовались. Целый день листочками плевался. Все веники об него ободрали. Покусал кого-то.
— Тебе смешно, — Владко аж согнулся — получил под рёбра.
— Смешнее Вадиму с Гордеем было, когда ты у них на плечах потоптался. Когтищи — хоть зашивай. Он с ними с тех пор не дружит.
— Ха-ха. У меня чуть глаза не повылазили, а он укатывается, — Светан опрокинул брата и повозил по траве. Тот едва не угодил пяткой в огонь: пока рассказывал, хорошее пламя раздули.
— Эй! Огонь всё-таки! — напомнил им Святча. — Его уважать надо.
