Беатрис испытывала странное чувство, зная, что скоро увидится с родителями. В разлуке прошли четыре года, скоро сравняется пять, и вот уже совсем скоро они смогут заключить друг друга в объятья. Теперь, когда этот момент был близок, Беатрис овладело страшное нетерпение. Она дрожала от волнения, она просто не могла больше ждать. Плен стал невыносим, как и необходимость отчитываться во всех своих действиях. За все это время она только один раз виделась с Жюльеном; это было в марте, на дне рождения Мэй. Эрих в это время находился во Франции, и Беатрис сумела уговорить Хелин отпустить ее на вечеринку, которую устроила Мэй. После долгих препирательств Хелин наконец согласилась. Отделившись от кучки хихикающих девочек, казавшихся ей сущими детьми, Беатрис забралась на чердак, где в последний раз была летом прошлого года. Жюльен полулежал на шезлонге у окна. Он был тепло одет, и откинувшись назад, подставил лицо лучам холодного весеннего солнца. На Беатрис он посмотрел, как на неожиданно явившееся привидение.
— Ты? Я думал, что тебя больше никогда сюда не пустят!
— Они не пускают. Но ради дня рождения Мэй они сделали исключение.
Он встал с шезлонга и подошел к Беатрис. Он был очень бледен, на лице застыла маска покорного мучения, которой раньше, невзирая ни на что, не было. Казалось, фаза мятежного порыва и гнева безвозвратно миновала, оставив по себе могильное спокойствие и привычную подавленность. Он больше не сопротивлялся. Он ушел в себя и ждал конца, каким бы он ни был.
— Хорошо, что ты пришла, — сказал он без всякого, впрочем, энтузиазма.
— Что тебе рассказали Уайетты?
— То, что сказала им Мэй. Что ты практически не выходишь больше из дома и тебе запретили приходить сюда.
— Они знают, что мы… в ту ночь были вместе?
Он кивнул.
— Они сами быстро это сообразили. Все говорят, что в ту ночь тебя видели на пляже с каким-то мужчиной, а так как меня тоже не было… — он пожал плечами. — Они, правда, не знают, насколько далеко зашли наши отношения, но то, что намечалось нечто большее, чем они предполагали, им, конечно, стало ясно. Они очень злы на меня.
— Тем не менее, они тебя снова спрятали.
— Да, мне повезло, хотя я бы не стал называть это так.
— Ты переживешь и это, — сказала Беатрис.
— Да, да, — неопределенно ответил он.
Потом они некоторое время молча стояли рядом, не зная, что сказать. Оба чувствовали, что говорить им, в сущности, не о чем, что все уже сказано, и им остается лишь ждать, что преподнесет им будущее.
— Мне пора вниз, к остальным, — сказала наконец Беатрис, и Жюльен снова произнес:
— Да, да.
Они даже не прикоснулись друг к другу, между ними не было больше нежности, напоминавшей о былой близости и доверии.
«Он даже не спросил, как мне удалось в ту ночь уйти от немцев, — подумала она, спускаясь с чердака по лестнице, — он не сказал ни слова об опасности, которой подверг меня, ни слова сожаления о том положении, в какое он меня поставил, положении пленницы — такой же, как он сам. И все это случилось из-за его легкомыслия».
Потом у Беатрис уже не было случая повидаться с Жюльеном, но, в сущности, она этого и не хотела и не планировала. Она разочаровалась в нем, да, кроме того, и жизнь стала такой тяжелой, что время любви, казалось, навсегда прошло.
Новый, 1945 год Беатрис встретила дома, в обществе Хелин и Эриха. Сначала Эрих говорил, что они пойдут в офицерский клуб, где состоится новогодний вечер, потом заговорил о полученном им приглашении к командующему немецким гарнизоном на острове, но в конце концов он решил не участвовать в этих мероприятиях и сказал, что они все останутся дома. Беатрис предположила, что вечера, на которые он первоначально собирался, будут не слишком праздничными, Эрих это понял и потерял к ним всякий интерес. Да и как можно вообразить себе праздник в такой ситуации? Недостаток продовольствия и голод не обошли стороной и высших офицеров. От прежних привилегий не осталось и следа. Среди немцев царило уныние и ожидание конца, так как радио сообщало только о продолжающемся наступлении союзников и оборонительных боях гитлеровских армий. Британское население островов испытывало смешанное чувство напряженного ожидания и страха. Что, если о них вообще забудут? Война кончится, а они так и останутся сидеть здесь с врагами и умирать от голода? Черчилля ругали уже все, кому не лень. Жители острова так и не простили премьеру его железного упорства, с которым он обрекал своих соотечественников на невыносимые страдания.
