— Это не совсем так. Ведь мы встречались далеко не каждый раз, когда он уходил из дома, — ответила Беатрис. — Часто он гулял один, а я узнавала об этом только несколько дней спустя. От этого я начинала дрожать еще больше. Положение немцев ухудшилось на всех фронтах, они стали вести себя, как загнанные в угол звери. Они стали еще опаснее. Вначале они разыгрывали из себя победителей — хвастались и бахвалились, были просто противны и неприятны. Опьянение победами делало их легкомысленными, их было довольно легко перехитрить, заниматься у них под носом своими делами. Теперь же дела у них постепенно стали идти все хуже и хуже. Победное опьянение прошло. Внешне никто из них по-прежнему не сомневался в конечной победе, но, думается мне, очень немногие из них продолжали искренне в нее верить. Они стали более агрессивными, за каждым углом им чудилась угроза. Катастрофа под Сталинградом стала переломным пунктом, все покатилось под гору, что бы ни трубила по этому поводу пропаганда коричневых властителей по ту сторону пролива. Это было начало конца. Я снова и снова пыталась втолковать это Жюльену. Говорила ему, что я уверена, что ему недолго осталось терпеть, но он не воспринимал моих слов. Отчаяние его продолжало расти.
— Но он вас еще любил? — спросила Франка.
Беатрис села на валун и приглашающим жестом хлопнула ладонью по камню рядом с собой.
— Садитесь. Хочу ненадолго подставить лицо солнышку. Я расскажу вам о нашей любви, а вы уж сами решите, была ли это, на самом деле, любовь.
— Значит, вы думаете, что ее не было? — спросила Франка и села. Камень оказался теплым, уютным и гладким. Дул легкий ветерок, солью осаждавшийся на губах. «Какой чудесный день», — подумалось Франке.
— Я уже говорила, — ответила Беатрис, — что мне кажется, для Жюльена я была просто ниточкой, связывавшей его с жизнью. Он нуждался во мне, я была последним бастионом, защищавшим его от полного отчаяния. Наверное, это прозвучит самонадеянно, но именно я не допустила того, чтобы он не свихнулся, не сдался добровольно немцам и не подставил себя под их пулю. Таково было мое значение для его жизни… более решающее, чем то обстоятельство, что мы — каждый по своему разумению — любили друг друга.
С лета 1943 года снабжение острова еще более ухудшилось. После нападения японцев на военную базу в Пирл-Харборе Америка наконец всерьез вступила в войну, и американские бомбардировщики, вместе с английскими, начали совершать налеты на немецкие города, разрушая дома и кварталы, убивая мирных жителей. В Сталинграде была уничтожена шестая армия; ее остатки сдались в плен третьего февраля.
В рейхе начала ощущаться нехватка продовольствия; всеобщие бедствия коснулись и сельского хозяйства. Никто уже не думал о том, чтобы посылать суда с продовольствием на острова, которые, как передовые опорные пункты, маячили перед французским побережьем и со все большим рвением превращались немцами в неприступные крепости — хотя едва ли кто-то всерьез верил, что они могут стать преградой на пути сил вторжения. На работах немцы использовали тысячи заключенных и пленных, заставляя их трудиться до полного изнеможения. Подневольные рабочие умирали от голода и бесчеловечных условий жизни. Чем безнадежнее становилось положение на фронтах, тем с большей решимостью немцы строили на островах неприступные укрепления.
Нормирование продовольствия стало намного строже, стало меньше оккупационных марок. Уайеттам стало нелегко кормить еще одного человека, ибо у Жюльена, естественно, не было карточек и всю еду он получал от приютившей его семьи. Раньше многие жители острова расплачивались с врачом натурой, но теперь все это осталось в прошлом: людям уже и самим нечего было есть. Очень редко доктору перепадало яйцо или кусок ветчины.
Беатрис казалось, что Жюльен проявляет чрезмерное нетерпение и слишком много жалуется. Другие рискуют за него жизнью, делятся с ним последним куском хлеба, а он занимается только тем, что впустую злится на свою судьбу. Она понимала, как ненавистно ему его положение, но были люди, которым приходилось куда хуже в эти страшные времена. Он все чаще убегал ночами из дома и бродил неизвестно где, несмотря на то, что Беатрис не раз говорила ему, что боится за него, что он подвергает смертельной опасности приютивших его людей.
— О, боже! — в ярости кричал он. — Неужели ты думаешь, что я их выдам, если меня поймают? Кем ты меня считаешь?
— У них есть способы развязывать языки, — ответила Беатрис. Она вспомнила, как выглядел вернувшийся Пьер. — Кроме того, они могут выследить тебя до твоего убежища, а это было бы великим несчастьем.
— Значит, я должен медленно сойти здесь с ума или, в конце концов, застрелиться? — закричал Жюльен. — Неужели ты думаешь, что я смогу долго это выдержать?
Она обняла его и принялась гладить по волосам, и, хотя он не плакал, ей казалось, что она слышит его всхлипывания. Он страдал от ностальгии, от тоски по свободе. Жажда жизни, движения, воздуха переполняли его, не давали жить.
