Стрельцов задумчиво покосился на замершую столбом Прасковью, будто прикидывая, о чем при ней можно говорить, а о чем не стоит.
— С вашего позволения, господа, — сказала я.
Пожалуй, мои дела нужно обсуждать без свидетелей. Если я правильно поняла намек исправника, как только вести о смерти тетки разлетелись по соседям, те должны были приехать ко мне с соболезнованиями, но не приехали. Что с этим делать — и нужно ли с этим что-то делать?
Наверное, нужно. Неприкасаемой вести дела труднее. А у меня и без того хватает проблем, незачем усугублять их.
Но сперва — отпустить крестьянку.
— Так что ты там говорила про дочку?
— Вы не беспокойтесь, барыня, моя Стеша честная. Нос совать, куда не просят, не станет и болтать не будет о том, что у вас в доме да как.
Как будто без нее болтать некому!
— Говоришь, другие в ее возрасте уже давно в людях работали? — переспросила я, все еще раздумывая.
— Да, годков с восьми. Я и Стешу хотела рядчику отдать, два года назад, да отказался, дескать, рябая, никто не возьмет.
— Что?
Надеюсь, я поняла неправильно.
— Девчонок-то в модные лавки пристраивают да в магазины. Там барыням надобно, чтобы приятно посмотреть было, чтобы уродство в глаза не лезло, — заторопилась Прасковья. — Рябых не надобно. А вам ведь, барыня, все равно, кто полы моет? Она и в платок замотаться может, чтобы взор ваш не оскорблять.
— Рядчики собирают детей из бедных семей и везут в столицу, — негромко пояснил Стрельцов. — Там всегда работники нужны. В лавках, на фабриках. С крестьян ничего не берут, берут с нанимателей по пять-десять отрубов. Конечно, всем хочется надеяться, что их ребенок будет пристроен как следует.
Он опять покосился на Прасковью, и я поняла, о чем он недоговаривает.
— Присылай свою дочку, — решилась я. — И, может, кто еще найдется из девушек. Работы много.
Прасковья, поклонившись, собралась уходить.
— Погоди, — окликнула ее Марья Алексеевна. — Ты сама откуда будешь, из Чернушек или Воробьева?
— Из Чернушек, барыня.
— Тогда заверни в Воробьево да пришли оттуда пяток парнишек пошустрее. На почтовую станцию с письмами сбегать да по соседским усадьбам.
Из складок платья генеральши появилась медная монетка, перекочевала в руку женщины.
— Как прикажете, барыня.
Я смотрела ей вслед и никак не могла прогнать из головы закрутившуюся там мысль.
— Всем хочется надеяться, что их ребенок будет пристроен как следует, — повторила я. — Но на самом деле все решает рядчик, верно?
— И наниматель, — кивнул Стрельцов.
— Оспины не мешают работать на фабрике. Получается, тот рядчик собирал девчонок… — Если я скажу «бордель», меня снова обвинят в развращенности?
— Не стоит об этом, — покачал головой исправник.
Марья Алексеевна вздохнула.
— Да чего уж там. Барышне, конечно, знать такие вещи незачем, да только сделанного назад не воротишь.
— Закон…
— Не смеши меня, граф. Воров каторга не останавливает, а распутников шесть дней исправительного дома остановят?
— В Больших Комарах ничего подобного нет, — твердо сказал Стрельцов.
Генеральша грустно покачала головой.
— В Больших Комарах нет, а может, просто тебе донести некому.
— Есть кому, — так же твердо сказал он. — И я сложа руки не сижу.
— Коли так, честь тебе и хвала. Однако в столице — есть, как бы государыня императрица наша Мария Васильевна ни стремилась искоренить непотребство. Да не только в столице. И ты, Глаша, все правильно поняла. Когда защитить некому, чего только не случается. Да что далеко ходить, на себя посмотри. — Она махнула рукой. — И выбрось это из головы!
— Что? — не поняла я.
— По твоему лицу вижу, хочешь всех сирых и убогих под крыло взять. Доброе сердце — это хорошо, да только в одной усадьбе всех бедных детишек со всего мира, и даже с нашего уезда, не пристроишь. Тут всем миром браться надо, а на деле десяток-другой дворян в уезде стараются своим подопечным жизнь облегчить, остальным господам хоть трава не расти.
— Но хоть что-то можно сделать! — возразила я.
— Коли надорвешься, ничего не сделаешь. Что работницу взяла — хорошо, и что других позвала — ладно, все самой спину не гнуть. Да только помни, что змейки в твоем кошеле не бесконечные.
Я кивнула. Осознавать это было горько — как в моем мире помнить, что я не могу забрать с улицы всех бездомных щенков.
— Да ты на себя посмотри, прежде чем о других думать, — вернула меня генеральша на грешную землю. — Граф прав: хоть кто-то уже должен был наведаться, даже письма не дождавшись. С соболезнованиями да со свежими сплетнями. Именно поэтому написать соседям нужно. Помнишь, что я про приличия говорила?
— Если я этого не сделаю, то подтвержу плохое мнение о себе, — согласилась я. — Но и бесполезной работой мне заниматься не хочется.
— Она не бесполезная. Ты покажешь, что, несмотря на все несчастья и прошлые ошибки, ведешь себя как полагается благородной девице твоего круга. Сделаешь все как положено — и те, кто колеблется, решат, что ты достойна уважения и поддержки.
— Я был не прав, Марья Алексеевна говорит верно, — сказал Стрельцов. — В вашем положении каждый доброжелатель на счету.