Шла с замиранием сердца мимо истёртых старинных гобеленов с батальными сценами, мимо вычурных доспехов и богатого оружия на специальных подставках, мимо расписных сундуков, потемневших от времени, и деревянной мебели, где с резных завитков на меня таращили глаза всё те же вечные совы…
Деревянная фигура на постаменте тоже оказалась совой. Я замерла, поражаясь искусству резчика. Четыре распахнутых крыла – и каждое перо выполнено было с таким тщанием, что казалось, подует лёгкий ветерок, и птица взлетит.
В мощных, окованных железом когтях сова держала меч. Я уже видела этот клинок. И знала, в чём его уникальность.
Моё воспоминание. Единственное, драгоценное, пришедшее так негаданно после встречи с
Я потянулась и осторожно провела кончиками пальцев по мечу – от гарды вниз. Словно оружие могло передать мне частичку силы человека, которому оно принадлежит.
Тёмная рукоять, чёрная кожа, воронёная сталь. Ни единого пятна постороннего цвета. Идеальный в своей мрачной торжественности.
Чёрный меч Севера. Его носил на поясе человек, которого я спасла – но вот сейчас он зачем-то водрузил его обратно, в Зал памяти.
Родовой меч рыцаря, у которого я так недолго пробыла…
- Это ты, чтоль, тот странный оруженосец, который ни разу за время службы не наведался в зал, полный оружия?
Я резко обернулась на голос. Старческий, надтреснутый, но всё ещё полный скрытой силы.
Из темноты в круг света выходил хранитель Зала памяти, опираясь на клюку. В серой хламиде до пола, подпоясанный верёвкой. Белая борода и прозрачно-голубые выцветшие глаза под кустистыми бровями. Несмотря на возраст он был всё ещё высок, и я подумала, что в юности, верно, был и вовсе великаном.
- Я… не оруженосец.
- Да уж вижу. Ты – орденская колдунья!
- И никакая не орденская! – возмутилась я. Сколько можно меня туда записывать?!
- Ага! Значит, что колдунья – не отрицаешь, - довольно крякнул Гилберт, а это явно был он.
Ну вот. Обвели вокруг пальца как маленькую.
- С чего вы взяли… - сделала последнюю попытку отбиться я.
Он сделал ещё шаг ближе.
- У вас у всех глаза одинаковые. – Его собственные впились в меня так пристально, изучая каждую чёрточку, что мне стало не по себе. Казалось, такой взгляд может душу вынуть. – Как будто вы телом-то здесь, а разумом витаете где-то… в нездешних мирах. И видите что-то, чего никто из нас, нормальных людей, увидеть не может.
- Ну колдунья, и что? – я поняла, что отрицать бесполезно, и смирилась. – За что вы нас все так не любите? Если хотите знать, к Ордену я не имею никакого отношения. Я не орденская - я бродячая!
Взгляд из-под седых бровей посуровел, стал острым, будто клинок.
- А вот это, милая, ещё хуже. Потому что бродячих колдуний в холде Нордвинг любят ещё меньше, чем орденских.
- Но почему?!
- А за что вас любить? Что хорошего вы нам сделали? Если вас так слушается Тишина, пусть бы избавили добрых людей от этой напасти навсегда. А то может, вы сами и натравливаете на нас эту пакость, как своих ручных зверюшек, кто знает. А дети? Может, бродячих и не боялись люди так сильно, если б они не забирали из семей детишек. Так что не за что нам любить колдуний... Даже если у них такие ясные глазки, как у тебя.
Распалившись во время своей грозной речи и нагнав на меня изрядно страху, под конец он так же неожиданно успокоился и вдруг… улыбнулся.
А вот мне стало не до смеху.
Пробрало ознобом, я обняла себя за плечи.
- Холд Нордвинг уже посещала бродячая колдунья? Восемь лет назад, да?
Он не ответил, а всё изучал меня, будто решая, стоит ли продолжать разговор. А потом едва заметно кивнул.
- И… её звали… Верда?
Моё сердце замерло и казалось, перестало биться, пока он раздумывал в очередной раз… прежде чем кивнуть снова.
- Простите. Я знаю, что не имею права на все эти вопросы… Но умоляю, ответьте ещё на один. Это очень, очень важно! Скажите, восемь лет назад… эта колдунья… не забирала из холда Нордвинг маленькую девочку?
На лице Гилберта раздумья. Глубокие морщины словно становятся ещё глубже – на его коже, потемневшей от времени, подобной коре старого дуба. Старик напоминал мне корявый пень – дерево не даёт больше зелёных всходов, но отчаянно не желает рассыпаться в труху и цепляется упорно корнями в землю, вгрызается в неё. Попробуй стронь с места и переупрямь.
Он так много знает. Он точно знает больше, чем готов мне сказать, – но что именно?