— Ладно, — раздумывая, проговорил Кулешов. — Обойдусь… Черт, сегодня как назло — воскресенье…
Никита Иваныч притянул Кулешова к себе, спросил тихо, чтобы никто не слышал:
— Я-то думал, ты парень — оторви и брось, а ты сробел как кутенок.
— Что? — не понял Кулешов.
— На твоих глазах про Ирину и про тебя такое говорят, а ты хоть бы дрогнул, хоть бы раз этому… — Никита Иваныч кивнул на Колесова. — Съездил бы, что ли.
— Я на работе, отец, — поморщился Кулешов и, отпрянув от старика, громко распорядился: — Промывайте баки, заправляйтесь и ждите меня. Да глядите, чтобы на ночь кто-нибудь возле техники оставался.
— Ты куда, Федорыч? — спросил Колесов, выступая вперед. — Может, объяснишь коллективу, в чем дело? Мы не пешки, вслепую не хотим ходить. А то пошушукался со стариком и тягу…
— А то зрячие?! — вмешался Никита Иваныч. — Птица над вами которую неделю летает, а вы никак зенки свои не разуете! Заведете тарахтелки и прете, как бараны.
— Ну и шустрый ты, дед! — восхитился, и, видимо, откровенно, молодой парень в кожаной кепке. — То с ружьем бегаешь, то с колом! И бумаженцией трясешь!.. Защитничек природы, Дон Кихот алейский!.. Послушать, так у тебя одного душа болит за журавлей, все остальные дураки и варвары. Поглядите: он — борец и созидатель, а мы половцы… Между прочим, я давно знал, что черные журавли в Красной книге и еще в городе выступал против добычи торфа. Скажи, Путяев, было?
— Было! — с готовностью подтвердил Путяев. — И я с тобой ходил за компанию.
— Нам тогда что сказали, помнишь? — напирал парень в кожаной кепке. — Мы вон как шумели, возмущались…
— Возмущаться все мастера! — отрезал Никита Иваныч. — Иван Видякин тоже возмущается, а сам на вашей кухне отирается. И ты, небось, орать-то орал, а болото копать приехал!
— И приехал! — подхватил парень. — Ты меня, что ли, кормить будешь? Тебе, дед, можно дубиной размахивать, ты на пенсии.
Кулешов молча и сосредоточенно слушал перепалку, затем повернулся и зашагал к машине.
— Куда же ты, начальничек? — встрепенулся Колесов и устремился следом. — Это тебе не пролезет, объяснись перед народом.
А дальше полушепотом — бу-бу-бу-бу, — Никита Иваныч не слушал, потому что парень в кепке лез в ораторы:
— Конечно, тебе можно партизанить. У тебя заслуги да еще и контуженный. А нас с Путяевым тогда отбрили и — от винта. Дескать, лодыри, бездельники, ваши отцы Магнитку поднимали, а вы паршивое болото осушать ехать боитесь. То есть на психику надавили… Но я не про то хочу сказать. Я хочу спросить: а что толку, дед, от твоей партизанщины?
— Толк у меня в кармане, — невозмутимо сказал Никита Иваныч. — Я до Москвы дошел и своего добился.
— Во-во, ты еще в грудь себя постучи, — вмешался Путяев. — Скажи: мы войну прошли, ветераны, за идею можем постоять. А вы — бараны…
— Кончай трепаться, — сказал парень в кожаной кепке.
— Ну их! Идейные борцы нашлись! То с ружьями бегают, то соли в баки подсыпают. Пять тонн дизтоплива угробили, только и всего.
— Как бы ни приспособились, а на первых порах помогает и ладно, — отпарировал Никита Иваныч. — А вы зато тычетесь как слепые котята, вместе со своим начальником.
Машина Кулешова взревела и, прыгая на колдобинах, скрылась за поворотом.
— Посмотрим еще, кто слепой был, — лениво, вдруг потеряв интерес к красноречию, сказал парень в кепке и подался к своему трактору.
— Посмотрим! — ответил Никита Иваныч. — Я больше ждал. Теперь немного осталось.
«Ишь ты! Ну и Пухов! Догадался же солярку им посолить, — про себя изумился Никита Иваныч. — Это ведь знать надо, соображать!»
— Посмотрим, — упрямо повторил он и не спеша двинулся краем болота, повиливая велосипедом.
Возвратившись из дальних странствий, Пухов целыми днями не выходил из дома. Он сидел возле включенного радиоприемника, как привязанный, и если случалось сбегать во двор по хозяйству или нужде, прибавлял громкости и оставлял дверь открытой. Старенький батарейный приемник «Родина» без устали разговаривал, играл, пел три дня подряд, но однажды так и уснувший под музыку Пухов оставил его включенным и батареи за ночь сели намертво. Пухов покрутил ручки, подергал клеммы на питании и пришел в ужас: может быть, именно в этот момент передавали то, что он так хотел услышать.
Однако не растерявшись, он бросился к Ивану Видякину.
— Иван, выручи, дай приемник!
Видякин прищурился, глянул подозрительно.
— Что-то весело жить стал, дед. Как ни идешь мимо — у тебя песни поют.
— Скушно ж одному, — схитрил Пухов. — А радио в избе — как живой человек.
Ни слова больше не говоря, Иван вынес из дома приемник «Альпинист», тут же поковырялся отверткой в его потрохах, поставил новые батарейки и вручил ожившее радио Пухову. Старик уковылял домой и снова засел как в крепости. С «Альпинистом» было удобно: дал громкости немного и ходи с ним где хочешь. Правда, по-прежнему пилила музыка, говорили не то, что надо было, и Пухов ворчал:
— Опять кантата, в душу ее… Заведут на час, а ты слушай.
И вот на утро следующего дня Пухов включил «Альпинист» и тут же услышал программу передач, вернее, фразу, сказанную диктором на одном дыхании:
