Чтобы закончить мелкие работы и построить, не слишком переутомляясь, наш птичий двор, Кантен приобрел инвентарь, который занял половину сарая. Я, признаться, думала, что с таким количеством инструментов мы обеспечены до скончания дней, но подобные мысли в отношении работ по дому были лишь свидетельством моей очевидной наивности.
Будучи полным профаном, я представляла, что, скажем, для распилки вполне достаточно зубчатого лезвия, закрепленного в рукоятке, в крайнем случае запущенного мотором. Когда я услышала в первый раз о «прыгающей» пиле, я решила, что этот чудо-агрегат начнет подпрыгивать прямо на верстаке, но Кантен убедил меня, что механизм совершенно безопасен. Сменные ножи, большую коллекцию которых он приобрел, должны были позволить ему обрезать цинк, пластмассу, фанеру, но только не поленья, так как для их распилки требовалась другая пила, дисковая. Эта пила, закрепленная на стальном столе, оказалась совершенно непригодной для рубки леса или подрезки деревьев, операций, требовавших покупки механической поперечной пилы; к тому же этот ревущий механизм, неприспособленный к обустройству изгородей, не исключал ни бензопилы для прореживания кустарника, ни секатора на батарейках.
Качественные доски можно было получить только с помощью ленточной пилы, и не могло быть речи об обработке камня или кирпича без точильной машины.
Кантен проводил вечера за чтением инструкций по сборке и эксплуатации. В магазине инструментов, по моим представлениям, должны были разворачивать красную дорожку всякий раз, когда он брался за ручку двери.
Но вскоре ему пришлось отказаться от мысли использовать все эти диковинки. Пришло письмо из медицинского центра, приглашающее нас связаться с профессором Верленом, который возглавлял кардиологическое отделение. Вот уже около двух лет Кантен значился в списках лиц, ожидающих трансплантации. Нам сообщили, что подошла его очередь и что он должен готовиться к предстоящей операции. Ждали только донора, кровь и ткани которого были бы совместимыми, но при этом добавляли, что дорожные происшествия в осенние дни не редкость. Это мог быть вопрос дней или недель.
В ожидании операции Кантен должен был делать все, чтобы поддерживать себя в самой лучшей форме. Предписания не отличались от тех, которые были даны ему при последнем приступе: абсолютный покой, минимум работы, короткая ежедневная прогулка, легкая пища и сексуальная воздержанность. Не нужно было менять и дозу дигиталина.
Кантен очень хорошо воспринял новость. Надежда в скором времени вновь вернуться к нормальной жизни рассеивала его опасения. Он с легкостью пообещал отказаться от своих столярных занятий и не посвящать больше часа или двух в день переводу Камачелли. Его безмятежность была восхитительна, но я с трудом могла ее разделить. Я не смела и подумать о той минуте, когда он окажется в руках хирургов, с рассеченной грудью и вынутым сердцем, его собственным сердцем, брошенным на дно мешка и тотчас замененным на сердце незнакомца.
Глава 9
У меня все время перед глазами эта тетрадь из чертовой кожи, в которой около сотни пословиц о нашем климате. Это всего лишь скверные стишки, аккуратно переписанные, но они хранят в себе тридцатипятилетний опыт кропотливых наблюдений. Секрет дождей и сухих ветров хранит восточная часть неба. На рассвете окно открыто навстречу большим грозовым тучам мира и навстречу дрожи весеннего равноденствия.
Днем восток алеет розой
По весне — к дождю и грозам,
Летом в полдень роз не встретить,
В осень — жди легчайший ветер,
А зимою — спад мороза.
Я переписал эти стишки с таким прилежанием для того, чтобы Мишель смог их читать. Но Мишеля больше не волнует, какая будет погода, за исключением тех дней, когда ему приходится планировать свой отдых. Тогда он, как все, смотрит по телевизору красивые снимки антициклонов на Азорских островах и зон с неизменно пониженным давлением на севере Шотландии.
В нынешний полдень небо на востоке не предвещает ничего хорошего. Ниточки пепельных облаков тянутся в бледном свете. Меня скорее беспокоит этот свет, мутный, как вода в пруду, и неизменный вдоль всего горизонта. Безветрие, ни малейшего дуновения. Гроза, которая скоро на нас обрушится, вне всяких сомнений, будет самой сильной в этом году. По моим расчетам, она разразится через пять, максимум шесть часов, и можно уже надевать траур по позднему урожаю маиса и полбы. Нам пришлось вернуть Розали в хлев, и она грустно мычит, потряхивая цепочкой. Она тоже чувствует опасность с приближением грозы. Накануне она выколола себе глаз веткой рябины, сломанной ветром и торчащей, словно железная пика в изгороди. Ниточки засохшей крови украшают ее морду. Чтобы держалась повязка, ей сделали перевязь между рогами.
— Раньше этого бы никогда не произошло, — говорит Рашель, — раньше ты осматривал ограду каждое утро. У Розали уже гной в глотке, и я не удивлюсь, если нам придется ее зарубить. И потом, если ты не соберешься в ближайшее время сжать поле Морвида, полба сгниет на корню.
