Глубокое уныние подавило меня. Я начинала задаваться вопросом: не было ли наше поселение в Шанплере ошибкой? Дом, несмотря на дорогостоящий ремонт, не переставал обнаруживать все новые болезни. Мы думали, он был построен, чтобы противостоять векам, но первая же буря его основательно подкосила. Каждый день он приберегал для меня какую-нибудь неприятность, о которой я старалась не рассказывать Кантену: шкафы, заселенные муравьями или пораженные стойкой плесенью, гниющие плинтуса, влажные разводы на стенах комнат. Но, кроме этого, была та холмистая местность, которая пленила нас великолепием своих пейзажей. Согласились бы мы на переезд с такой готовностью, если бы знали о существовании рядом с нашим домом старой зачумленной деревни?
Мне нужно было во что бы то ни стало скрывать свои опасения под страхом разрушить мечту, которую мы лелеяли в течение нескольких лет и которая давала нам силы жить с надеждой. Здесь мы поверили, как никогда, в выздоровление Кантена и прогресс Иоланды. Мирное будущее предстало перед нами, принесенное красивой и сильной природой в запахе цветов и дружбе животных. Здесь мы нарисовали картину нашего счастья. Я не чувствовала себя в праве развеять ее сияние, и боязнь поддаться унынию возродила во мне неожиданные силы.
Мальчики на следующее утро вновь сели в школьный автобус. Иоланда не захотела вставать с постели. После терпеливых ласк мне удалось уговорить ее съесть медовый сухарь и выпить глоток молока. Она снова начала заливать свои простыни и грызть ногти до крови.
Телефон, который каждый миг мог принести нам важные новости, упорно молчал. Господин Симон, отправившийся в поля на своем тракторе, вернулся только на закате. С той вечерней грозы я следила за его разъездами и чувствовала некоторое облегчение, когда он уезжал с фермы. Как только дети легли, я пошла в ванную и слегка отодвинула занавеску. Я увидела его тотчас же: черный силуэт на своем обычном посту прорезал экран окна.
Последствия грозы были, по правде говоря, тяжелыми: две телки, убитые молнией на пастбищах, разоренное поле Морвида, несколько фруктовых деревьев, сожженных на корню. К тому же потеря Розали. Нечего сказать, осень начинается славно.
Сначала я оттащил обугленные останки на край дороги, чтобы грузовик с живодерни мог их забрать. Мне пришлось также починить несколько оград, восстановить колья, заменить батареи. Все это заняло у меня менее трех часов, и было еще светло, когда я направился к черным садам.
Я держал когда-то собак, в те времена, когда по воскресеньям ходил охотиться с Мишелем в лес Шеврей-Аман. Мы приносили домой гирлянды дроздов, вяхирей, иногда зайца. Собаки танцевали вокруг нас. Я знал их сильные и слабые стороны. Знал, по какой тропе они хотят пойти. Собака всегда проявляет себя такой, какая она есть, кроме тех случаев, когда она сильно напугана. Их пес, должно быть, чуть не умер от страха. Гроза трещала, как сто тысяч пушек.
Вот здесь он трусил, когда раздались первые удары грома. Я вылезаю из трактора, вдыхаю воздух, пахнущий мокрым шифером. Явно он не пошел на запад, в самое сердце грозы. К отблескам вспышек на руинах часовни он также должен был отнестись с опаской. Если же он побежал на юг, то повернул обратно перед разлившимися ручьями. Но столь сильный дождь стирает запахи следов. Он мог кружить какое-то время на одном месте, прежде чем найти для своих лап почву потверже. Такое место я знаю только одно, прямо на север, там, где сланец выступает на поверхность длинными рифлеными плитами. Я хватаю свою железную палку и пускаюсь в путь.
Спуск легок, но следует опасаться расщелин, которые змеятся под колючим кустарником. Я продвигаюсь медленным шагом, проверяя почву перед собой. Каждые пятьдесят метров я останавливаюсь, щелкаю пальцами, свищу и зову его по имени. Этот шум отзывается в чаще таинственными шелестами и в конце концов срывает с места тяжелую куропатку.
Склон вдруг становится круче и обрывается ущельем. Дальше идти невозможно. Если, к несчастью, ненароком он был увлечен в глубины, то наверняка сломал себе хребет. Возвращаюсь обратно, звеня железной палкой о камень. Щебетанье поднимается из чащи в нескольких метрах от меня. Я ищу глазами птицу и не нахожу; проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, что этот слабый крик поднимается из каменных глубин. Прислонив ухо к земле, я слышу отзвук визгливого тявканья.
Каменный сдвиг, шириной с брюхо бочки, находится совсем рядом. Он сужается в воронку и образует трубу, в которой прекрасно виден изгиб. Внизу, в четырех или пяти метрах, там, где гулко раздаются жалобные завывания пса, судя по всему, находится довольно просторная полость.
