И они пошли. Правда, выйдя вскоре на цветастую поляну, застали там одного лишь нервно расхаживающего взад-вперед, задрав к небу длинную шею, Стёпика. Маруся исчезла.
Когда Венчик ушел в деревню, Стёпик с Марусей улеглись рядышком на поляне. «Птеродактильша» утробно проворковала, словно мурлычущая гигантская кошка, и положила голову Стёпику на спину. «Птер» от нахлынувшей нежности сам чуть не замурлыкал.
– Эх-х, – выдохнул он. – Могла бы ты говорить – с-совс-сем бас-ско было бы…
Маруся ткнула его головой, и Стёпик потерся лбом об ее лебединую шею:
– Ладно, не с-серчай, это я так… Ты мне вс-сё одно люба. Не знаю вот тока – вс-сё ли ты понимаеш-шь, ш-што я тебе говорю.
– А хошь, скажу тебе-ка? – раздался вдруг скрипучий голос.
Стёпик едва не подпрыгнул – на миг ему показалось, что это заговорила Маруся.
Но это, конечно, была не она. Шагах в пяти от крылатой парочки стояла, опираясь на суковатую клюку, согнутая чуть ли не до самой земли старуха и недобро щурилась из-под редких, спадающих на лоб седых волос на обалдевшего Стёпика единственным зрячим глазом. Она шевельнула покрытым бородавками длинным крючковатым носом и проскрипела:
– Што, петух недоделанный, не узнал мя, што ль?
Злобно зашипела на незваную гостью Маруся, но «птер» ласково шепнул подруге:
– Тиш-ше, тиш-ше, ш-шуткует она, – а старухе ответил уже в полный голос, который, правда, слегка при этом дрожал: – К-как вас-с не узнаеш-шь-то, Матрена Ивановна. Вы пош-што тутока?
– То мне лучше знать, пошто я где, а те незачем. А вот ты мне-ка на вопрос не ответил.
– На какой вопрос-с?.. Хочу ли я, ш-штоб вы с-сказали, понимает ли меня Марус-ся?
– А раззи ж я ишшо какой задавала?
– А вы ш-што, и в с-самом деле про Марус-сю с-сказать мож-жете? – округлил и без того гигантские желтые глаза «птер».
– Чичас вот поговорю с ей – и скажу.
– Да как вы с-с ней поговорите, еж-жели она… – взвился было Стёпик, но вспомнил вдруг, что рассказывали про старую «ведьму»: мол, она со зверями, будто с людьми, разговаривает, все их языки знает; и в нем вспыхнула дикая надежда: – Поговорите, Матрена Ивановна! Пож-жалуйста, поговорите!.. А мож-жет… мож-жет, вы ее по-человечьи говорить научите?..
– Ах, ты!.. – пристукнула вдруг клюкой по земле старуха. – Не петух ты, ошибалась я нашшот тя шибко!
– А-а… кто?..
– Козел безрогий, вот кто. Все вы, мужики, такие – хошь с крыльями, хошь без. Вам бы, окаянным, тока штобы вас понимали, да по-вашему с вами балакали, под вашу дудку плясали! А сам-то пошто ее понять не хошь, по-еенному говорить не научишься?!
– Ох, ты!.. – сел на землю «птер». – А ведь я и в с-самом деле козел… Как я с-сам-то до того не додумалс-ся?..
– А нечем, видать, думать-то, – сказала Матрена Ивановна. – Говорено ж было ужо: мозги-то те куриные Подземный Доктор вставил[9]. А теперича – брысь! Погуляй покеда. А мы с твоей Марусей по-девичьи пошушукаемся, косточки твои перемоем.
– Зачем мои кос-сточки мыть?
– Ну, не хошь – сам мой. Сказано те: брысь!
Старуха замахнулась клюкой, и «птер», хлопая крыльями, запрыгал к дальнему краю поляны. Там он залег, сожалея, что не может слиться цветом с опавшей листвой, и, старательно прислушиваясь, стал наблюдать за действиями Матрены Ивановны.
Горбатая «Баба-Яга» подошла между тем вплотную к Марусе и, поглаживая ее склоненную к земле шею, стала что-то шептать ей на ушко. Разумеется, с такого расстояния, говори старуха даже в голос, Стёпик всё равно ничего бы не услышал. Зато до его слуха долетало шипение подруги, теперь вовсе не злобное, а напротив – умиротворенное, даже будто бы ласковое. Это было удивительно, и у «птера» вновь затеплилась надежда: а вдруг старая «ведьма» и в самом деле понимает Марусю, говорит с ней на одном языке? Вдруг и ему потом расскажет, что думает о нем подруга, чего хочет, о чем мечтает?..
Матрена Ивановна оторвалась от «птеродактильши» и призывно махнула ему клюкой. Стёпик со всей прыти поскакал назад.
– Вот што, – сказала старуха, снимая с плеч холщовый мешок, который «птер» принял вначале за продолжение горба. – Мы чичас с Марусей в Устюг слетаем.
– Ш-што?!.. – плюхнулся на задницу Стёпик и опять стал заикаться: – К-куда вы с-слетаете?.. С-с М-марус-сей?!.. Пош-што?.. К-как?!
– Ка́ком книзу, – проскрипела Матрена Ивановна. – Кверху-то небаско, да и неловко ить.
– Но Марус-ся не возит никого! – жалобно взвыл «птер». – И вообш-ше… на ш-што вам в Ус-стюг-то?
– А на то, што дело у мя тамока имеетси, – соблаговолила наконец-то почти нормально ответить старуха. – Мне-ка птичка в клювике давеча весточку принесла, што Саша на сносях.
– Ну да, на сносях. И ш-што?
– А то, курьи твои мозги, што отец-то у робеночка знашь, поди, кто?
– Дык… это… Глеб. Кто иш-шо-то?
– Вот то-то, што Глеб. А ты того Глеба видал? А Сашоньку? Кабы ты думать-то мог, то, поди, ужо тож переживать за девоньку начал бы. Я вот переживаю. А потому хочу сама посмотреть, што там да как. И помочь, коли што неладно. Уразумел, петушина ошшипанный?
– Но Марус-ся вас-с не понес-сет!
– То она сама те сказала?.. А мне-ка вот другое нашипела.
