Потом гул голосов достиг апогея; кажется, Большая Фа приглашала гостей остаться на ночь, и гости отказывались под тем предлогом, что господин их — он же и жених прекрасной Лиль — оставил дома тяжко больного отца и не желает тянуть с возвращением. Девочка поразилась такой спешке; во дворе уже, оказывается, снаряжена была и телега с огромным сундуком приданого — девчонка-Лиль вышивала и вязала кружево, мало задумываясь о смысле своей кропотливой работы. И вот…
Жених распахнул перед Лиль дверцу экипажа; мать накинула ей на плечи теплый плащ, и в этот момент несчастная невеста не выдержала.
— Мама-а!..
Грохнувшись на колени посреди двора, Лиль целовала платье матери:
— Не выдавай… Не отдавай… О-о-о…
Вики отвернулся. Даже невозмутимый Йар со вздохом потупился; мать Лиль, утирая слезы, уговаривала ее, что все будет хорошо и все невесты плачут, она, ее мать, тоже вот так рыдала, а теперь счастлива в браке и деток вырастила… Жених тактично держался в стороне. Слезы невесты ничуть его не обидели.
Когда Лиль водворена была в свадебный экипаж, когда мать ее, сдерживая рыдания, вышла стоять на дорогу, когда затворились за провожающими тяжелые створки ворот — вот тогда девочка, стиснув губы, поднялась к себе и в одежде улеглась на кровать.
Небо необычайно милостиво к ней. Ее мужем станет не чужой дядька из далекого края, а родной, любимый, самый лучший на свете Аальмар.
Город Ремет показался Игару чрезвычайно пестрым — облезлые стены кособоких домишек соседствовали здесь с мраморными дворцами, на парадных лестницах которых сидели, ощерясь, мраморные же крокодилы. Изящные флюгера отражали солнце — а рядом развевались, вывешенные на просушку, чьи-то нечистые, дырявые подштанники. Люд тоже казался сплошь пестрым — либо оборванные нищие, либо расфуфыренные гордецы, обыкновенными, как везде, здесь были только стражники…
И их было непривычно много. Или Игару мерещится?..
Огромная бочка посреди площади была сплошь оклеена желтыми бумажными листками — «Разыскивается для предания справедливому наказанию»… Игар, не то от усталости, не то от отчаяния, а, возможно, и в насмешку над судьбой, пристроился отдохнуть неподалеку — на каменном бортике общественного источника.
Некий умелец обустроил родничок с выдумкой и искусством: вода бежала из пасти странного рогатого зверя, похожего одновременно на змею и собаку. Даже круглый бортик покрыт был глиняной чешуей — Игар бездумно смотрел, как наполняются из источника ведра и кувшины, и слушал болтовню двух ухоженных мальчишек — разбирая по слогам грозные надписи и разглядывая жирные цифры, оба страстно мечтали разбогатеть.
— За эту бабу, слышь, пятьдесят золотых дают… Я бы коня купил. Настоящего, не то что эти клячи…
— А вот, гляди, сорок пять золотых, тоже неплохо… «Приметы особые… правой руки нет вовсе, а на левой — четыре пальца…»
Оба невольно оглянулись, алчно высматривая в будничной толпе однорукого злодея, годного для продажи властям; Игар неспешно зачерпнул ладонью холодную до ломоты, чистую, какую-то даже сладкую воду.
— Не найти, — с тоской сказал первый из мальчишек, кудрявый и веснушчатый, маменькин, по-видимому, любимец. — Бумажек много, денег полно… а не сыскать.
Он вздохнул, ожесточенно скребя в затылке; приятель его, белоголовый и тощий, упрямо выпятил губу:
— А если каждый день… Если после уроков… или вместо… ходить и смотреть… Неужто не выследить?..
Кудрявый задумчиво сунул палец в ноздрю:
— Эдак все бы уже… разбогатели, значит… коли так просто было бы…
Игар почувствовал, что устал. Что болят натруженные ноги; что весь мир, окруживший его светом и гомоном теплого осеннего дня, устроен не так, как надо. Неправильно устроен мир, и обидно, что Игар никак не может понять — а в чем именно состоит эта неправильность?..
Он вытер ладонь о штаны, поднялся и встал за спинами мальчишек; оба удивленно оглянулись. Тот листок, что интересовал Игара, помещался слишком высоко для детского роста — поэтому жаждущие денег и не обратили на него внимания.
Игар назидательно ткнул пальцем:
— Ты это вот почитай! Почитай, интересно… Знаешь, сколько за некоторых дают?
Кудрявый сперва отступил, с опаской разглядывая странного незнакомого парня, однако любопытство взяло верх, тем более что товарищ его уже поднялся на цыпочки, вытянул шею — и округлил глаза:
— Гляди! Нет, ты погляди!!
Некоторое время кудрявый сосредоточенно шевелил губами. Потом всей пятерней взял себя за подбородок:
— Двести семьдесят!..
Оба тут же забыли об Игаре; кудрявый удрученно качал головой, и вся его маленькая фигура выражала крайнее горе: казалось, что обещанные деньги именно сейчас медленно уплывают прямо у него из-под носа.
— Двести семьдесят… — с суеверным страхом повторил тощий. — Это ж какая куча… Это ж домишко можно купить…
Кудрявый судорожно сглотнул:
— «Разы-скивается для предания спра-ведливому наказанию беглый послушник Игар, прозвища не имеющий»… Восемнадцать лет, гляди-ка, как мой братан…
