Девушке показалось, что голос старухи непривычно изменился. Что это другой, незнакомый голос, который никак не может принадлежать Большой Фа; старуха прибавила еще несколько неразборчивых слов и вышла, прикрыв дверь.
Невеста с головой ушла под одеяло и тихо, без слез, заплакала.
— …Тихо.
Он и так сдерживался из последних сил. Ногу будто бы жгло огнем.
— Если снадобье не проникнет в рану, ты можешь лишиться и ноги, и жизни.
Ее голос казался сухим, как шелест бумаги. Она снова склонилась над его раной — и он вцепился обеими руками в жухлую траву. Желтые кольца, красные тени… Дикая мысль, но ей, кажется, нравится мучить его. Она будто бы мстит за что-то.
— Все, — она подняла голову. — Теперь перевязка.
— Тиар…
— Да?
— Ты знаешь, где звезда Хота?
В стороне от костра бродила, светя белым боком, кобыла. Ветки уютно потрескивали, приглашая расслабиться и долго молчать, глядя в огонь.
— Звезда Хота? Ее не видно в это время года.
Он почувствовал, как по спине ползет муторный холодок.
— Нет, видно… Над самым горизонтом. Посмотри.
Что-то в его голосе заставило ее внимательно заглянуть ему в глаза.
— Посмотри, Тиар. Пожалуйста…
Она поднялась. Некоторое время вглядывалась в темноту; удивленно кивнула:
— Да… Над самым горизонтом.
И молча взялась за перевязку. Отсвет огня, домашний и уютный, не делал ее лицо мягче; не хозяйка перед очагом, а бесстрастная медная маска. Красивая и отстраненная; теперь, когда боль немного отступила, Игар заметил наконец сухую складку между ее бровями.
— Тиар…
— Скажи мне, сколько месяцев женщина вынашивает ребенка? — она смотрела в огонь.
— Девять месяцев, — ответил он механически.
— Скажи мне, когда родит Илаза, если ты похитил ее два месяца назад? Или ты сочетался на Алтаре с беременной женщиной? А?
Игар превозмог боль и сел. Тиар медленно повернула голову, и он увидел, что в глазах ее стоит ночь куда темнее, чем та, что окружает сейчас костер. Черная пасмурная ночь.
Болезненное раздражение, нараставшее в нем последние несколько часов, получило новый толчок. В голосе Тиар скользило холодное высокомерие:
— Так куда мы едем? У кого принимать роды, Игар?
Он обернулся к звезде Хота, нависавшей над чернотой горизонта. Над неровной, зубчатой чернотой…
Над кромкой далекого леса.
Игар содрогнулся. Тиар перехватила его взгляд, и складка между ее бровями стала глубже.
— Я признаюсь, — проговорил он глухо. — Но ты — ты признайся первая. Кого ты предала?
Глаза ее расширились:
— Что?
— Не притворяйся, — он стиснул зубы. — Это я могу хитрить, изворачиваться, лгать… Мне будет противно — но я крученый, и меня не изменишь. А ты… Не надо портить того, что я о тебе знаю. Признайся, скажи: кого ты предала?
Она молчала. В ее глазах отражался огонь.
Игар почувствовал, как его захлестывает злоба. За эти дни он не раз думал об этой женщине чуть не как о святой. Тем больнее и поучительнее будет та ложь, которую она сейчас скажет…
А если нет? Если она не солжет?!
— Кого, Тиар? — голос его казался просительным.
— Никого, — отозвалась она глухо. — Клянусь жизнью, что никого и никогда не предавала.
Он проглотил вязкую слюну. Вот так. Так даже лучше… Так легче.
— А ты врешь, — сказал он чуть ли не с удовлетворением. — Сейчас ты врешь.
— Ты в своем уме? — спросила она отрывисто.
Он поднялся. Нога болела, но разве это боль…
— Тиар… Ты предала один раз, но страшно. И теперь тебя ждет скрут.
Он не хотел смотреть ей в глаза — но ее взгляд не отпускал. Зрачки казались застывшими каплями черной смолы. Она молчала.
— Скрут, — он с трудом перевел дыхание. — Скрут, это такое существо… Это жертва предательства. Твоего предательства, Тиар.
Губы ее шевельнулись. Он скорее прочел, чем услышал слово: нет.
— Да! — выкрикнул он, пытаясь себя подстегнуть. — Да!
Дальнейшее он помнил смутно; Тиар вскочила и бросилась бежать.
Костер остался сбоку и позади. Испуганно захрипела Луна. Боль в ноге разрослась, захлестнула все тело; он догнал женщину и повалил на землю.
— Ты безумец, — выдохнула она ему в лицо. — Злобный безумец…
Их силы в схватке оказались почти равны, потому что Игар был избит и изранен, а Тиар боролась за свою жизнь. Ошалев от боли, он сделался бездумным животным, все мысли и чувства которого не поднимаются выше «выжить и победить»; наконец, сопротивление женщины ослабело, задавленное его грубым напором. Он завернул ей локти за спину, поднял, обессилевшую, с земли, и потащил обратно — туда, где косила круглым глазом испуганная, сбитая с толку кобыла.
Последний вечер перед истечением срока скрут и Илаза провели вместе. Под знаком уходящей звезды Хота их будто бы тянуло друг к другу; женщина сидела перед привычным уже маленьким костром и апатично вертела над огнем вертел с нанизанными на него грибами. В ветвях над ее головой молчаливо присутствовал огромный, невидимый в полутьме паук.
— Ну до чего наивно, — выговорила Илаза, глядя, как обугливаются мясистые пористые шляпки. — Ну до чего наивно и глупо… Какой же дурак, однажды ускользнув от смерти, станет снова возвращаться к ней в лапы?..
