Неумолимая жажда любви преследует меня: любовь, человеческая любовь — вот источник, призрак которого преследует меня по ночам. Но этот источник не мог напоить моё сердце. Моё сердце — пустынная скала: кто собьёт её, чтобы потекла живая вода?
Когда в моих руках была хрупкая судьба людей, когда моего слуха достигли их молящие голоса, когда я согнул их, изуродованных, окровавленных, проклятием Господа, я надеялся, что во мне родится эта неописуемая сладость: сострадание.
Если я расточал мучение, если я проливал кровь, словно вино на свадебном пиршестве, то делал это не ради бесполезного наслаждения, но ради того, чтобы пожать ожидаемые посевы. Увы, они не проросли. Я надеялся, что пытки, причинённые моим жертвам, смягчат меня, заставят полюбить их: этого не случилось.
Бог без любви и Бог без радости, я отрекаюсь от Божественности.
Я возвращаюсь к людям. Я звал нескольких набожных людей на моём острове протестантскими миссионерами. Увы! Боюсь, не живя в святом ужасе, мои люди быстро потеряют закон…
Но я больше не могу. Может быть, я стану шахтёром или грузчиком; может быть, окажусь водопроводчиком. Не знаю. Я желаю быть покорнейшим из людей после того, как был их Богом.
Вот подтверждение моего отречения.
Когда он произнёс эти слова, индус подошёл к нему и открыл сундук с затонувшими сокровищами.
Ван ден Брукс поднял крышку. Он извлёк прекраснейший изумруд и протянул его Марии.
— Примите это, мадам, в память о Боге, которого больше нет.
Затем он огромными охапками сбросил в море вычерпанные им сокровища. Топазы, рубины, изумруды, аметисты огненным дождём падали в тихие воды, пронзая серую шёлковую гладь утреннего моря.
Голос его раздался снова, произнеся слова:
— Tria sunt insatiabilia: mare, infernum et vulva.
Завершив жертвоприношение, Ван ден Брукс дал знак пассажирам и экипажу удалиться. Он остался один, согнувшись над морем…
Четыре путешественника заняли места в каноэ, и сопровождавший их Галифакс показал им берег в тумане, где сверкали огни каких-то побелённых известью домов.
— Вот, — сказал он, — европейский порт. Полагаю, португальский. Там вы найдёте достаточно гостеприимства и все необходимые для вашей поездки справки.
Каноэ пристало к подножию скал, вдоль которого тянулась песчаная отмель. Галифакс сошёл на землю, и, подмигнув единственным глазом так, словно это была превосходная шутка, крикнул своим бывшим пассажирам:
— Доброго пути!
Он прыгнул в лодку и стал грести обратно.
Встревоженные Хельвен и Леминак шли впереди и собирались постучаться в один из домов. Грязный и добродушный вид португальского таможенника их успокоил. Они не осмелились спросить, в каком месте они находятся, боясь, что их примут за сумасшедших, но попросили об убежище.
Мария Ерикова стояла сзади, взятая под руку профессором. Оба молчали. Внезапно молодая женщина выпустила руку Трамье и со всех ног пустилась бежать по набережной. Она отчаянно замахала шарфом, как будто зовя каноэ, наполовину уже растаявшее в тумане. Трамье, который, честно говоря, был глуховат, показалось, что он услышал крик, и он побежал следом за ней. Но Леминак издалека заметила беглянку; он был куда сообразительней.
Когда подступило казавшееся мучительным отчаяние, русская упала на песок. Адвокат подошёл к ней и нежно поднял её лицо, по которому скатывались крупные слёзы.
— Что это? — прошептал он. — Вы жалеете об
— О! — рыдая, простонала Мария Ерикова, — я потеряла изумруд.
И она шёпотом прибавила, уже успокоившись и улыбнувшись:
— Но вы добры, вы, я знаю это…
«Баклан» скрылся из вида.
