– Хозяин, – сказала Аннабель, начала креститься, но замерла, не донеся пальцы до лба. Она не хотела просить защиты у Господа после того, как убила ребенка, не могла, и от мысли, что нет ей больше места ни на земле, ни на небе, стало невыносимо тоскливо.
Стоило Аннабель назвать его по имени, Хозяин запел. Ветер принес его тихий голос.
Сначала казалось, что он поет на гаэльском, но знакомые звуки никак не складывались в осмысленные слова. Голос его звучал все мощнее и ниже.
Аннабель стояла у щели между досками, смотрела туда, где должны были быть глаза Хозяина, и ей казалось, что он тоже смотрит на нее, с пониманием и без осуждения. Слезы бурным потоком полились из глаз, и это были слезы благодарности. «Мне пришлось, я не хотела…» – сказала она с виноватой улыбкой.
Мужчины покосились на нее, но промолчали. Все они в душе радуются, что не им нести на душе груз детоубийства. Подлые трусы, слабаки. Аннабель обвела их презрительным взглядом. Они не могли смотреть ей в глаза, смотреть на море – боялись, потому опускали головы, как увядающие фиалки. Она зажмурила глаза, покачнулась, звуки ушли куда-то далеко, будто заложило уши. Перед глазами заплясали черные точки. Аннабель вцепилась в чье-то твердое плечо и затрясла головой, прогоняя наваждение.
– Уши! – закричала она. – Заткните уши чем-нибудь!
Мужчина, в чье плечо она вцепилась, повернул к ней свое рыдающее лицо; Аннабель смотрела в знакомые черты, но никак не могла его вспомнить. Все плыло и терялось среди темных пятен.
– Я больше не могу, – сказал он, оттолкнул Аннабель и бросился к двери. Она пыталась вспомнить, почему они все собрались в ее доме, но никак не получалось. Морща лоб, она побрела к выходу. Ее шатало, мысли путались. Кто-то сбросил тяжелый засов и распахнул дверь. Свежий ветер охладил лицо Аннабель, она благодарно улыбнулась.
Чей-то голос из чулана затянул «Розу Аллендейла»[11], протяжно и чувственно, будто хоронил кого-то родного. Аннабель нахмурилась: может, она пьяна из-за похорон? Может, она сама похоронила кого-то очень дорогого? Колина?
Хозяин остановился, взял паузу, набирая полную грудь воздуха. Запел снова, с высокой ноты, опускаясь все ниже, за грань слышимого слабым человеческим ухом. В этот момент Аннабель вспомнила все: мальчишеское лицо с мелкими полупрозрачными, акульими клыками между тонких губ, его искаженное нечеловеческой мукой лицо. Жар, и боль, и смерть, которыми пахла сеть, в которую он был замотан.
Упрямый мальчишка никак не сдыхал. Весь день кричал, играя в прятки с солнцем. Когда оно скрывалось за тучи – умолкал, когда высовывалось – вопил во весь голос. Аннабель приходилось это терпеть: Шинейд, мать несносного хулигана, не слушала ее и никак не соглашалась утихомирить проклятого мальчишку. И он ревел и ревел весь день, не давая ей покоя.
Хорошо, что сейчас тихо. Шумит прибой, ветер колышет траву, словно рука гладит королевский бархат: где пробегут пальцы – остается красивый серебристый цвет. Кто-то, кажется, кричит, или поет, но это очень далеко, на другой стороне Земли.
Аннабель идет по траве: внизу лежит мужчина, он сильный, крепкий, с широкими плечами. Он такой большой и взрослый, а плачет, как маленький ребенок. Свернулся в клубочек, словно в материнской утробе. Разве пристало мальчику так плакать? Вот папа придет, голову сорванцу оторвет. А вот и отец, подходит к мальчику. Он кажется ей знакомым, но где она его видела, вспомнить никак не получается. Аннабель ласково ему улыбается, тот улыбается в ответ и отрывает вредному мальчишке голову, и та катится, подпрыгивая, под ноги Аннабель. Оторвал: не надо было безобразничать. Аннабель идет дальше, но куда и зачем, не знает.
Она вспомнила, как только снова затихли барабаны в ее голове: выпученные от невыносимой боли глаза двенадцатилетнего Шона Броди, они подвесили его на столбе, как выловленного тунца. Аннабель идет туда, к тому столбу, где казнила беспомощного ребенка. Казнила долго и безжалостно. Нет, неправда, она жалела его, жалела и убивала, жалела и продлевала его мучения, надеясь на чудо. Чуда не случилось, Господь отвернулся от жителей Мангерсты, не в силах более смотреть на их мерзость. Он отдал их морскому Хозяину, как римляне скармливали христиан львам. Может, Он сейчас сидит и смотрит там, на облаках, как Хозяин и его охотники терзают тела ее земляков? Вокруг него снуют ангелы, разносят божественную амброзию, поправляют подушки?
Аннабель подняла глаза в темное небо, пытаясь разглядеть брезгливо-любопытные лица за облаками, но увидела лишь деревянный столб с вбитым на высоте семи футов крюком. Тем самым, на котором крепили мальчишку Броди в коконе рыбацких сетей. Она устало опустилась на колени.
– Прости меня, Шонни, – прошептала она.
