Кузька выскочил из зимовья. Там мужики уже подвязывали к бокам лошадей жерди, готовили Егору носилки. Двоих молодых парней отправили в поселок, чтобы к приезду раненого — если выживет в дороге — нашли доктора. Из разговоров Кузя понял, что Егора стреляли еще утром, он смог выйти на берег реки, долго шел вниз по Шинде. Лишь после обеда его догнали спускавшиеся на лодке старатели, которые подобрали его уже обессилевшего, потерявшего много крови, едва переставлявшего ноги. Все, кто был тут, удивлялись:
— Это ж сколько силы надо иметь! Верст пять пешком с дырой в боку прошел и доселе живой. А коли вовсе выживет?.. Только бы дохтор оказался на месте.
С медициной в Чибижеке были большие проблемы. На все прииски, а их насчитывалось около восьмидесяти штук, были приписаны только два фельдшера, которые могли лишь ампутировать руки или ноги да перевязывать раны. Все же говорили, что один из них пару раз вырезал аппендициты, и это обнадеживало мужиков.
Быстро подготовили носилки, осторожно вынесли из избы Егора, уложили на них, привязали, чтобы не упал. Тот устало смотрел на старателей тяжелым взглядом, слабо благодарил за помощь. Первой поставили Поганку, посадили на нее Кузю, чтобы удерживал от резких рывков. Вторым поставили каурого мерина, коня Федьки Косого, такого же челнока, очень кстати оказавшегося тут проездом. Не задерживаясь, тронулись в путь: дорога была каждая минута. Перед тем как двинуться, к Кузе подскочил Назар Евтухов. Ему надо было оставаться здесь, на Каратавке. Потянув Кузю за рукав, приблизился насколько мог, негромко спросил:
— Что он тебе говорил? Что сказал?..
— Ничего, так себе, — стараясь быть холодным, ответил Кузя.
— Будет возможность, ты у него выведай, где прячет… вместе поделим.
— Что прячет?
— Сам знаешь что. Тебе должен сказать перед смертью. Не пропадать же добру.
Кузя посмотрел на него так, что тот отскочил в сторону.
— Что стоишь? Трогай! — подал голос Гордей Нилыч.
Кузя встряхнул уздечкой. Караван тронулся в путь. Пока поднимались в Перевал по Спиртоносной тропе, все было нормально. Егор еще был в уме, молчал, изредка откусывая от каргана куски. Следовавшие за лошадьми старатели старались отстать:
— Ну и вонь! Что это, кобыла воздух спортила? — спросил один.
— Нет, кишки у Егора пахнут, — отвечал другой.
Когда начали спуск в Чибижекскую долину, Егор начал терять сознание от нехватки крови. Временами на кочках пытался вырваться из пут, в бреду выкрикивал страшные слова, кому-то угрожал:
— Бей его, бей по голове топором, покуда не поднялся! Стреляй в шею!.. Ать, сволочи, окружили? Не возьмете просто так. Не знаете, с кем связались. Нет, вы не знаете, кто я. Я хозяин Спиртоносной тропы! Я тут главный, мне отчисления за проход подавайте. А не то…
Кузька сжимал плечи от диких воплей. Старатели позади крестились. Гордей Нилыч пророчил быстрый конец:
— Не довезем. Помрет вскорости. — И глухо сам себе: — Одначесь, грешник-то знаменитый. Вон когда все худые деяния вскрываются.
Так продолжалось всю дорогу до Спасского прииска. С каждым разом агрессия повторялась все слабее. В итоге Егор стал настолько слаб, что не мог поднять голову, только шептал едва слышные, но уже никому не понятные слова.
У поскотины их уже ждали Раскатов, Заклепин, какие-то приказчики и полицейские. К счастью, в этот день здесь ночевал доктор Сотейников. Посыльные быстро нашли его в постоялом доме, предупредили о раненом. Тот согласился осмотреть Егора, хотя после такого длительного срока после получения огнестрела в положительном исходе операции совершенно не ручался: началось заражение крови.
Доставив Егора к крыльцу фельдшерского пункта уже в полной темноте, мужики сняли его с носилок, занесли в кабинет к доктору. Вернулись угрюмые, не сомневаясь в исходе дела:
— Зря везли, торопились. Лучше бы там, в тайге похоронили. Все же резать обязательно сейчас надо, потому что дело уголовное, не зайца подстрелили. Так Раскатов сказал.
Пока заносили Егора, Кузька в темноте на носилках нашел остатки плитки карагана. Егор выпустил ее из слабой руки, и она чудом не упала по дороге. В ожидании исхода операции присел тут же, со старателями на лавку. Неизвестно сколько бы пришлось ждать, но из дома вышел Раскатов, разогнал всех на отдых:
— Нечего тут сидеть. Завтра утром к Никону сходите, пусть домовину готовит, скажите, я велел.
Все знали, что Никон — приисковый столяр, лучше всех в поселке делает гробы.
Ночью Кузька спал плохо, снились кошмары. Сначала Поганка везла его галопом по тайге через завалы и колодины. Ветки хлестали в лицо, за ним гнались какие-то мужики с дубинами, в него стреляли, кажется, попали: плечо онемело, рука не поднималась. Он кричал от ужаса, отбивался от бандитов. Те плескали ему в лицо расплавленный свинец, боль была страшная. Потом, откуда ни возьмись — прибежала собака, сильная, лохматая. С яростным лаем бросилась на разбойников, разогнала по тайге, подбежала к нему, стала ластиться, лизать лицо. Кузя очнулся под утро в холодном поту. Над ним склонилась матушка, прикладывала влажную тряпку:
