На следующее утро, плотно позавтракав, отряд верхами направился через город к северной заставе. Кёлека подсадил на круп своей лошади Головастый, а ценного пленника усадили отдельно на заводную кобылу, примотав онучами к стременам, а руки сыромятным ремнем к луке седла. Колобов взял кобылу к себе на повод во избежание всяких недоразумений.
Отряд медленно проехал по Духовской улице до церкви, и Никита заметил за изгородью, на крыльце дома, отца Елисея. Поп проводил кавалькаду пристальным взглядом и… не перекрестил.
Свернули на более узкую и кривую Подгорную улицу, огибавшую подножие Воскресенского холма, и выбрались к северной границе городка. Собственно, за шлагбаумом кончался не только Томск, но и обжитая земля. Нет, конечно, дорога была. Пыльная, накатанная, она причудливо вилась по-над берегом Томы, высоким и обрывистым. Но уже через десяток верст незаметно превратилась в узкую, едва пробивающуюся из травы колею.
За час неспешной езды казакам встретились всего несколько домишек за убогими плетнями, окруженные куцыми огородами.
— Переселенцы, — кивнул на них Кёлек. — Издалека сюда едут…
— И зачем? — ухмыльнулся Головастый.
— За лучшей долей.
— Что-то непохоже…
— А комендант куда смотрит? — отозвался Колобов.
— В другую сторону, — буркнул остяк и замолчал.
Часа через три дорога исчезла окончательно, буквально растворилась в густом и мелком ельнике, заполонившем длинный, широкий распадок. Похоже, здесь когда-то бушевал пожар — кое-где до сих пор из травы проглядывали черные зубы горелых комлей.
Никита пару минут разглядывал окрестности, потом махнул рукой — привал. Казаки спешились, пустили коней пастись по опушке, споро сварганили костерок. Появился казан на треноге, вода нашлась в распадке — узкий, но глубокий и резвый ручей тихо журчал между старых, мертвых уже корней.
Урядник подошел к сидевшему на кочке пленнику.
— Ну, студент, далёко ли отсюда до твоего скита?
— Напрямую — верст десять…
— Всего-то?!
— …а по тропам десятка три наберется, — с усмешкой ответил Сукнов.
— Отчего ж по тропам? — прищурился Колобов, жуя травинку.
— Короткая дорога — не всегда самая близкая.
— И безопасная?..
— И то ж…
— Ну-ну, — урядник наклонился к самому уху пленника. — Заведешь не туда — первым похороню, — почти ласково сказал он.
Поднялся и направился к остяку, боязливо поглядывавшему в их сторону.
— Все дрожишь, паря?
— Помирать не хочется, дядь Никита, — выдохнул Кёлек, косясь на Сукнова. — Погубит нас Хозяин!..
— Так, может, обряд сотворишь?
— Попробую…
Остяк встал и двинулся в ельник, в сторону ручья.
— Помощь нужна? — кинул ему вслед Колобов, но парень только головой покрутил.
Отсутствовал он часа два. Казаки успели сварить и съесть целый казан ячневой каши с салом, и кое-кто уже достал кисет и трубку, собираясь провести ближайшие четверть часа за приятным занятием. Но урядник оказался суров и неумолим.
— Никаких перекуров! Дым в лесу за версту учуять можно.
— Так ведь костер-то палим…
— Костры все жгут. А табачный дух здесь в диковинку!
В это время и вернулся Кёлек. Выглядел он слегка взбодревшим, даже легкая улыбка осветила его смуглое скуластое лицо, когда встретился взглядом с Колобовым.
— Ну как, получилось? — улыбнулся и урядник.
— Вэр лавыл сделал, — кивнул остяк, — вода ответила, трава ответила, белку видел.
— И что?
— Белка — глаза и уши Хозяина.
— Молодец, Кёлек! — Никита похлопал его по плечу и обернулся к остальным: — Подъем! Выступаем…
Беда случилась ночью. Только сменилась вторая стража и глубокий сон сморил даже самых чутких и опытных, как грохот штуцера разорвал лесную тишину. Повскакали все разом. Но Никите потребовалась целая минута, чтобы разобраться в причине суматохи.
Стрелял Степан Бутырка, один из двух сторожей. Один, потому что его напарника нигде не было видно.
— В кого стрелял? — холодея от предчувствия, строго спросил урядник.
— В него… ну, в скитника энтого!.. — У Степана заметно дрожали руки, сжимавшие разряженный штуцер.
Колобов мгновенно развернулся к сухостою, возле которого уложили спать пленника, предусмотрительно привязав к стволу тайным казацким узлом. Сыромятный ремень, вернее, его обрывок, валялся на месте, а Сукнов исчез.
— Что за черт?! — Никита быстро осмотрел ремень: он не был развязан или разрезан, толстая кожа оказалась перегрызена!
— Святые угодники!.. — ахнул кто-то за его спиной.
— Ну-ка, дай, погляжу, — опустился рядом на корточки Головастый. Осмотрел порыв, поцокал языком, покрутил лохматой со сна башкой. — Лихо!.. Не иначе серый поработал.
— Ага, — все еще оторопело отозвался Колобов. — Пришел, значит, разгрыз ремень по собственному почину, освободил своего другана и канул обратно?.. Чушь!
— Ну, ежели принять, что наш студент на самом деле здешний хозяин…
— Не мели ерунды, Ондрей!
— Но Сукнов-то убёг…
