— В аду, Грехман, и если не исповедуешься, то гореть тебе в огне, как последнему грешнику! И фамилия у тебя соответствует твоей греховной натуре: Грехман! С кем работал, падла?
Хлопнула дверь, вернулся Гребенкин с тяжелым, слегка помятым ведром с водой.
— Поставь в угол, еще пригодится. Ну? Грехман, я жду! Хорошо, подумай пока. Сержант, мне надо к начальнику забежать, а потом поедем на обыск.
— Есть, товарищ лейтенант!
— Беда, Коля! Ой, беда!
— Что случилось? — Тысевич замер, ожидая самого худшего. В первую очередь подумал о Петьке. Все-таки он военный, рядом с техникой. А Жорик? Тот в столице, а в наше время там опаснее всего.
Наташа прислонилась к косяку, вытирая слезы уголком платка.
— Да не тяни ты! — вдруг выкрикнул Николай.
— Марию взяли.
— Какую Марию? — не понял Тысевич, испытывая мерзкое чувство облегчения. Слава Богу, речь не о Жорике и не о Петьке!
— Иваненко, что у колодца живет.
— Господи… Да у нее ведь двое детей! Что же с девочками будет?
У Марии было две дочки, Лида и Лена, десяти и восьми лет.
— Слышишь, Наталья, поставь чугунок картошки.
— Ты чего удумал?
— Как стемнеет, отнесу детям.
— С ума сошел? У самого четверо! Не пущу!
— Да ты что, Наталья! Им же есть нечего!
— А заметит кто?
— Не заметит. Я огородами…
— Господи, спаси и сохрани…
Наталья полезла в погреб за картошкой, а Николай пошел в хлев обиходить корову.
Орудуя вилами, он все думал про Марию, которую сегодня арестовали. Ее-то за что? Одна, без мужа поднимает двух детей, и на тебе… Каково теперь девчонкам? А Наталья… Нет, она не злая, просто о своих беспокоится…
Опустились сумерки. Николай как раз закончил стелить свежую солому, отряхнул старенькие военные галифе, в которых работал в хлеву, и обмахнул веником сапоги.
— Ты вот что, мать, картошку в тряпицу заверни.
Наталья нашла старенькое чистое полотенце, положила на него картошку и завязала тугим узлом.
— Коль, ты там поосторожнее, ладно?
Тысевич взял картошку и нырнул в темноту мартовской ночи.
Семья Иваненко жила бедно. Да и откуда добру взяться? Мария, надрываясь, тащила на себе двух дочек. Муж умер почти четыре года назад, оставив жену на произвол судьбы. Ох, и туго ей приходилось! Если бы не пятнадцать соток огорода, который Мария почти целиком засаживала картошкой, то, наверное, уже от голода окочурились бы. А так худо-бедно, а до нового хлеба дотягивали. Картошка — картошкой, но ведь девчонки даже крышку погреба поднять не смогут!
Тысевич в ночной темноте, крадучись, словно вор, нес теплую картошку чужим детям. Если кто увидит и настучит куда следует… Страшно… Собаки у Иваненко не было, да это и понятно: себя бы прокормить, — поэтому во двор Николай зашел без опаски и тихонько постучал в окно.
Через несколько минут перепуганный детский голос спросил из-за дверей:
— Кто там?
— Лена. — Да.
— Открой дверь, я вам картошку принес.
— Не открою, нам страшно.
— Хорошо, Леночка, я на пороге положу. Я ухожу, а ты скоренько картошку забери, а то остынет.
— Спасибо…
«Может, и хорошо, что она меня не видела, — подумал Тысевич, — сболтнет еще где-нибудь… Ребенок, что с него возьмешь?»
Так же, огородами, он возвращался домой с мерзким чувством на душе. Почему-то вспомнилось, как лет пять назад, в самые голодные годы, он поймал у себя на огороде Пашку, которого вся улица называла придурочным. Пашка был немного не в себе; вечно сопливый и растрепанный, он почти круглый год ходил босиком. Зерна не было ни у кого, но зато была картошка. Немного, но была. Нищие бродили по улицам толпами, не проходило и дня, чтобы во двор не заглянул кто-нибудь: «Христа ради…»
Сначала Наталья насыпала картошку в фартук, потом давала по нескольку картофелин, еще позже — по одной, а летом, когда картошка нового урожая еще не созрела, а старой уже не осталось, давать было нечего. И тут заметили, что на огород кто-то повадился. Выйдут утром — а с десяток кустов выкопаны. Тысевич, прихватив одностволку, часа в три ночи сел в засаду. На рассвете пришел придурочный Пашка. Не особо таясь, он прошел через двор на огород, неся в одной руке небольшую корзину, в другой ржавую лопату. Если бы явился мужик или баба, Тысевич устроил бы скандал, поскольку воров презирал, но это был Пашка, взрослый ребенок. Тысевич подождал, пока он накопает корзинку молодой картошки, а потом встал у него на пути. Пашка, увидев дядьку с ружьем, от страха обмочился.
— Ты, Пашенька, так больше не делай, — стараясь говорить мягко, даже ласково, сказал Тысевич. — У меня ведь тоже детки есть, им кушать хочется. Ты понял, Пашенька?
Пашка, закрыв от ужаса глаза, молча покивал в ответ. С тех пор, увидев Тысевича, Пашка всегда подбегал к нему, здоровался и докладывал:
— Паша уже так больше не делает. У дяди тоже детки есть… Тысевич даже заскрипел зубами, так ему стало нехорошо. Но ведь надо было жить! Ради сыновей, дочек, ради жены… Надо было жить…
— Костик, а Костик!
— Чего тебе?
