«Вместе со мной в тот день должны были расстрелять еще 10 или 15 женщин. Надзиратели запихнули нас в грузовик. Но вспоминается мне и неожиданное проявление доброты. Польский охранник помог мне забраться в фургон и сказал:
– Осторожнее. Не ударьтесь головой. Я буду за вас молиться.
Казни часто проводились на Шуха, 25, и поэтому я не сомневалась, что меня этим утром расстреляют. Смерть будет избавлением… ее я боялась меньше, чем пыток. Я не назвала никаких имен, ничего не сказала ни о нашей организации, ни о списках с именами детей. Ведь если б им удалось меня сломать, в опасности оказался бы весь Детский отдел Жеготы.
Фургон остановился у дома 25 по улице Яна Шуха. Нас затолкали в комнату с двумя дверями: одна справа, другая слева. Немцы начали перекличку… Отозвавшуюся женщину уводили в левую дверь. Затем раздавался пистолетный выстрел… Кто-то плакал. Одна женщина потеряла сознание. Я услышала свое имя, шагнула вперед, но меня повели в правую дверь. «О Боже, – подумала я, – нет, не надо больше пыток!..»
Унтерштурмфюрер СС[119]втолкнул меня в комнату, и я упала на колени, потому что ноги у меня распухли так, что мне казалось, на них вот-вот начнет лопаться кожа…
Офицер отпустил часового. Сердце у меня ушло в пятки. Ни одного мгновения боли я уже перенести не смогу. Он поднял меня с пола и повел через комнату. Он открыл ключом другую дверь, которая вела в переулок. Я помню, как почувствовала холод этого январского утра. Я не видела солнца уже сто дней, и когда оно вышло из-за тучи, я ослепла и споткнулась. Унтерштурмфюрер подхватил меня под руку и повел через Уяздовскую аллею, а потом мимо Уяздовского парка, где мы с мамой однажды устроили пикник около пруда. Он подталкивал меня вперед, а ноги у меня еле двигались. Я ничего не понимала. Мы повернули за угол на тихую Вейскую улицу, где он ослабил свою хватку, и я чуть не упала, когда он отпустил мою руку. А потом он сказал по-польски:
– Ты свободна. Проваливай побыстрее.
Я подумала, что либо я сплю, либо меня уже убили. Он потряс меня за плечи:
– Ты что, не поняла? Вали отсюда!
Он тяжело дышал и, кажется, был испуган… Я молчала и не двигалась с места. Тогда он отвернулся и зашагал прочь.
– Мне нужна моя Kennkarte, – как можно решительнее сказала я.
Он изумленно повернулся ко мне. Я почувствовала, что ко мне возвращаются силы, и потребовала:
– Отдайте мне мою Kennkarte.
Он подошел вплотную ко мне, и я увидела, как страх в его глазах сменился яростью. Он с размаху ударил меня по лицу рукой в черной перчатке, и я упала, чувствуя во рту привкус крови… Он ушел.
Я с трудом поднялась, окинула взглядом пустынную улицу, а потом доковыляла до ближайшей аптеки. К счастью, в ней не было покупателей, потому что я до сих пор была одета в полосатую тюремную робу. Из-за прилавка на меня ошеломленно смотрела молодая женщина. Не задав ни единого вопроса, она отвела меня в подсобку, дала мне стакан воды и каких-то успокоительных капель, а потом сказала:
– Меня зовут Хелена.
Я автоматически ответила ей:
– А я – Ирена.
Хелена как могла расчесала мои свалявшиеся волосы, потом одеколоном продезинфицировала раны на лице, шее, руках и животе. Ноги обрабатывать было слишком больно. Она нашла для меня какую-то старую одежду, дала палку и денег на трамвай. Где-то с час я отдохнула у нее, а потом села на «пятерку» и поехала домой.
Сердце у меня по-прежнему колотилось как сумасшедшее. Сил не было никаких, ноги горели, мысли путались. К счастью, мне удалось сесть. Я смотрела в окно и, чувствуя мерное покачивание трамвая, понимала, что возвращаюсь в нормальную жизнь, домой…
Вдруг на подножку трамвая запрыгнул мальчишка-газетчик.
– Вылезайте! – крикнул он. – Облава!..
У меня не было ни бумаг, ни Kennkarte, т. е. ничего, что могло бы спасти меня от ареста. Люди стали выпрыгивать прямо на ходу. Мне помогал какой-то мужчина, он держал меня за руку, но я все равно упала на колени, на них лопнула кожа и пошла кровь… Наконец я дотащилась до дома, дверь мне открыла мама… Я была так измотана, что в первый момент даже не заметила, как она осунулась.
Позднее я узнала, что Жегота подкупила отпустившего меня унтерштурмфюрера. Еще я узнала, что через несколько недель его расстреляли. Это была одна из самых крупных взяток за всю историю Жеготы. Должно быть, мои друзья по-настоящему любили меня, раз пошли на такое. На следующий день мое имя появилось на красных плакатах в списках казненных.
Дорогие мои, любимые девочки, скоро мы увидимся. То, что вы делаете, дает миру надежду на то, что ужасы не повторятся. Конечно, мои слова относятся и к вашему учителю, профессору Норману. Также я посылаю наилучшие пожелания вашим родителям.
Искренне ваша, любящая вас,
Иоланта-Ирена».
