А закончила она так:
– Во время оккупации я видела, как тонет в море ненависти польский народ, и в самом страшном положении оказались евреи. А помощь больше всего была нужна детям. Я была просто обязана им помогать. Неправы те, кто называет это героизмом, это была простая и совершенно естественная потребность, веление сердца.
Когда Ирена пообедала и немножко вздремнула, девочки были полны решимости исполнить
Но Ирена сначала спросила, нет ли у них еще каких-нибудь вопросов, и Меган сразу же подняла руку.
– Один человек в синагоге сказал мне: «У меня было чувство, что, если такое происходит, значит никакого Бога нет».
Ирена задумчиво постучала пальцем по подбородку.
– Нет, чудеса все-таки
Вообще после объединения с Жеготой нам относительно везло: мы потеряли убитыми всего несколько человек, одна из них погибла в Павяке.
Как-то вечером я была у Яги на Лекарской. Мы дожидались темноты, чтобы захоронить свежие списки. Вдруг послышались полицейские свистки. Эсэсовцы перекрыли Лекарскую, и начались повальные обыски. А я ведь только вывела из гетто девочку по имени Сара, и она была с нами. Списки, которые мы собирались закопать этой ночью, лежали на столе. Ужас!.. Свистки, офицеры выкрикивают приказы, грохот солдатских сапог. Яга схватила списки и запихнула их себе под бюстгальтер. Она спрячется наверху, в стенном шкафу. Мы с Сарой спустились в подвал и спрятались там. Я договорилась с ней играть в игру «кто сидит тише», и стали ждать прихода немцев.
Но они так и не пришли. Солдаты были совсем молоденькие. Наверно, это были новобранцы, и их учили искать тайники и двойные стены. По счастью, в этот момент ни в одном из временных убежищ на Лекарской не было детей, и никого не арестовали. Теперь я думаю, что это было самое настоящее чудо.
– Мой пастор всегда говорит, что пути Господни неисповедимы, – сказала Меган.
Лиз поерзала, усаживаясь поудобнее. Дольше ждать было уже невозможно.
– А что… что вы скажете о нашей пьесе? – спросила она.
– Я прочитала ее несколько раз, – ответила Ирена. – Я сделала пару поправок, но в целом она очень близка к истине. Конечно, очень больно все это вспоминать. Но помнить об этих ужасных временах мы просто обязаны. И вы должны рассказывать эту историю людям.
– Может, там есть ошибки? – спросила Сабрина. – Мы хотим, чтобы в пьесе все было достоверно.
– Безупречно никогда не будет, – сказала Ирена. – Человеческая память – штука очень хрупкая, и нас осталось слишком мало.
Она промокнула глаза платочком, а потом продолжила:
– В одном эпизоде вы показываете, как я говорю немецким часовым у ворот, что забираю ребенка из гетто, потому что у него тиф. Это неправильно. Немцы боялись тифа больше всего на свете. Этот солдат скорее всего расстрелял бы ребенка на месте. Наверно, и меня вместе с ним. А еще вы неправильно назвали мою помощницу. У вас это Мария, а на самом деле это была еще одна Ирена – Ирена Шульц. Возможно, вы сделали так, чтобы зрители не путались в Иренах, но в жизни наши знакомые нас никогда не путали: она была очень высокая, а я – маленькая. Нас так и звали: «две Ирены»… Ирена Шульц была восхитительным человеком. Я по ней очень скучаю. Она умерла в 1983-м.
Ирена рассказала и о других соратниках, о том, как они выводили из гетто детей, о санитарном фургоне, Данбровском и его дрессированной собаке Шепси, о том, сколько тратилось денег, как подделывались документы, о взятках и угрозах. Потом она подозвала девочек поближе и шепотом сказала:
– Иногда Жеготе приходилось убивать шантажистов.
На каждый вопрос девочек Ирена задавала по два. Она расспрашивала их о Канзасе, о
– А как у вас было с мальчиками? – спросила Лиз. – Ну, я хочу сказать, у вас же были молодые люди?
Взгляд Ирены на мгновение затуманился воспоминаниями, а потом она улыбнулась:
– Да, у меня были Митек и Стефан.
Лиз с Меган обменялись взглядами.
