– Повторяется все, что было в университете, – сказала она, – фашисты… «жидовские скамейки».
– Ты права, – ответил Стефан, – ты тогда была готова вызвать на бой всех фашистов мира.
– Я не могу просто стоять и смотреть на все это со стороны, – запротестовала Ирена.
– Но тогда тебе грозило только исключение, а теперь это грозит пулей! – горячился Стефан. – Я же за тебя волнуюсь.
– Очень мило…
Они опять замолчали.
Когда они добрались до здания ее конторы, Ирена отвела от себя руку Стефана.
– Я приду за тобой в пять часов, – сказал он.
Она отвела глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом.
– Да… это будет очень мило, – сказала она и поспешила вверх по лестнице.
На входе в отдел соцзащиты она чуть не столкнулась с ожидавшим ее невысоким мужчиной с нервно бегающими глазами.
– Пани Сендлер, у нас очень большие неприятности, – затараторил он. – Меня зовут Элиху Гитерман, я председатель домового комитета дома № 20 по улице Новолипки. К нам пришли немцы и, угрожая оружием, выгнали людей из домов № 12, 14, 16, 18 и 20. Вот, я для вас все записал. Без всякого предупреждения… просто приказали убираться прочь. Сотни семей. Нам некуда идти… нам нечего есть. Надо что-то сделать!
Ирена отвела Гитермана в кабинет Добрачинского, где он снова оттараторил свою историю.
– Мне очень жаль, пан Гитерман, – сказал Добрачинский, не вставая из-за стола, – но я не в состоянии указывать немцам, что им можно делать, а чего нельзя.
– Но неужели вы с ними не можете поговорить? Вы же христианин… они к вам должны прислушаться.
– Обратитесь с этим в Юденрат…[47] это в нескольких кварталах отсюда… Гржибовская, дом 26.
– Это новая Kehilla?[48] А что они смогут сделать?
– Я не знаю. Сейчас все изменилось, пан Гитерман. Со вчерашнего дня всеми делами евреев ведает Judenrat. Они подчиняются немцам. Глава совета – Черняков. У него есть связи, у него есть влияние на немцев. А у меня ничего этого нет.
Гитерман, тяжело и быстро дыша, пожевал нижнюю губу:
– Но вы же, черт возьми, отдел соцзащиты! Это ваша работа!
Добрачинский поднялся во весь рост и горой навис над просителем.
– Пан Гитерман! Теперь правила устанавливают немцы. И вам лучше бы к этому начать привыкать. У вас теперь есть только два пути: либо в Юденрат, либо в приют для бездомных. Всего хорошего.
Ирена понимала, что Добрачинский прав, хоть и излишне резок. Она тоже с раздражением и, может, со страхом наблюдала за тем, как стремительно ухудшаются условия жизни в Варшаве. Но изменить ситуацию они оба были не в силах.
Для всех жителей с заката до рассвета устанавливается комендантский час. Нарушители будут расстреливаться на месте.
С момента капитуляции Польши прошла неделя, но в городе все еще не было ни электричества, ни радио, ни газет.
Происходящие в мире события Ирене приходилось реконструировать по слухам и пропагандистским плакатам, которыми были облеплены стены домов и уличные тумбы. Она искала имя Митека в списках погибших и раненых. Конечно, списки были неполными, и одним они приносили горе, другим давали надежду, но всех без исключения заставляли молиться.
Несмотря на сложности отношений, Ирена с теплотой относилась к Митеку, парню, с которым вместе выросла и каталась на коньках в Пиотрковском парке. Они вместе поступили в Варшавский университет, где он добился больших успехов на ниве классической филологии. Тогда он начал за ней ухаживать, и в 1931 году они поженились. Вскоре после свадьбы Ирену отчислили из Университета за инцидент с «жидовской скамейкой». Ей осталось тогда лишь защитить диплом, но пришлось отказаться от учебы и искать работу. В сентябре 1932-го ее приняли на службу во входящий в состав Варшавского Гражданского Комитета социальной защиты Департамент вспомоществования матери и ребенку. Постепенно она научилась слегка нарушать установленные правила, чтобы помочь своим подопечным.
Как ни парадоксально, но крах их брака начался с большой удачи для Митека. Ему предложили место преподавателя в Познани. Отказаться Митек никак не мог. Он посчитал, что Ирена поедет с ним и или доучится в Познани, или удовлетворится ролью домохозяйки. Но Ирена хотела остаться в Варшаве. Она дала себе слово, что восстановится в университете и получит диплом, а еще решила, что посвятит себя социальной работе, потому что чувствовала, что эта деятельность привлекает ее как никакая другая.
В конце концов Митек уехал в Познань. Ему была нужна жена – Ирене было нужно менять мир к лучшему. Имени Митека не было и в сегодняшних плакатах со сводками потерь.
Несколькими днями ранее в городе начала функционировать почта, и, вернувшись домой, Ирена нашла в ящике надписанный знакомой рукой конверт. Она долго держала в руках нераспечатанное письмо, и из глаз ее лились слезы облегчения и благодарности.
