В конце ноября, незадолго до комендантского часа, Ирена вздрогнула от громкого, но вместе с тем какого-то стеснительного стука в дверь. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и распахнула дверь – на пороге стояла девчонка с грязным, угловатым от голода лицом.
– Меня зовут Ванда, у меня для вас есть послание.
Ирена втащила ее в квартиру, надеясь, что их голоса не привлекли внимания соседей. Девушка стянула с головы некогда щегольской берет, растрепав при этом свои темные, заскорузлые от грязи и по-мужски коротко подстриженные волосы.
– Я принесла деньги, – сказала она, дрожа от холода и стреляя по комнате большущими кроличьими глазами.
Ирена не торопилась ей верить, потому что гестаповские провокаторы могли принимать любое обличье.
– Я не очень вас понимаю, – сказала она.
– От Делегатуры…[91] от Польского правительства в Лондоне. Для тех, кто прячет еврейских детей.
– А кто вам сказал, что я прячу еврейских детей?
– Троян.
Ирена успокоилась.
– Тсс! – прошептала она. – В соседней комнате спит моя мама. Хочешь чаю? Я вижу, ты замерзла.
– Хочу, – быстро ответила она, – но мне скоро нужно будет идти.
Девушка развязала веревку, которой были подпоясаны ее брюки, и запустила руку куда-то в нижнее белье.
– Пять тысяч злотых, – заговорила она, словно повторяя заученный текст. – Я буду вашим связным, я буду доставлять вам деньги, лекарства, документы и «прочие материалы», которые необходимо тайно переправлять на территорию гетто.
Ирена пересчитала купюры и положила конверт в карман халата.
– Очень неожиданный сюрприз. И как нельзя вовремя.
Она налила девушке чашку чая и сделала бутерброд с джемом, который Ванда мгновенно съела.
– Сколько тебе лет? – спросила Ирена.
– Семнадцать, – ответила девушка, дожевывая бутерброд.
– А как ты стала… – Ирена замешкалась, не зная, как лучше сформулировать свой вопрос.
– Я знаю Варшаву лучше всех. До войны я была скаутом. Я выигрывала соревнования по скалолазанию, бегу и ориентированию…
– Но это не повод рисковать жизнью.
Девушка подняла взгляд от своей тарелки.
– Я ненавижу немцев. Они убили всех моих родных. А у вас нет еще кусочка хлеба?
Ирена в очередной раз поразилась тому, в какую отвагу могут перерасти ярость и горе. После ликвидации гетто работа связных, как правило, молодых евреек, стала исключительно опасной. Многих арестовывали, пытали и расстреливали.
Ирена открыла дверку буфета и вытащила полбуханки крестьянского хлеба. Она подвинула хлеб и банку с джемом поближе к девушке и кивком приказала есть:
– А что случилось с Мартой?
– Застрелили… – ответила девушка, спешно набивая рот едой, – пару дней назад… в пригороде. Жаль. Мы с Мартой хорошо ладили. Я слышала, у нее нашли 20 000 злотых… из последней выброски.
Она вытащила из рюкзака журнал и разрезала ножом липкую ленту, склеивавшую его страницы.
– Чуть не забыла… это тоже вам.
Она вручила Ирене две поддельные
Откинувшись на спинку стула, Ванда уронила голову на грудь. Ирена испугалась, что она вот-вот заснет.
– Ты сказала, что для меня есть какое-то послание.
Девушка вздрогнула и очнулась.
– Да. От Жеготы. Я должна вас отвести на встречу с писательницей Зофьей Коссак[92], – глаза девушки потеплели, – я все ее романы читала!
– С Зофьей Коссак?
Ирена тоже прочитала несколько работ Коссак… но это была не беллетристика. Пару месяцев назад Стефан принес Ирене замусоленный множеством рук ПРОТЕСТ, вышедший из-под пера Зофьи Коссак. До войны она была весьма сложным и спорным литератором… писала талантливые исторические романы, а также славилась своим антисемитизмом. Теперь она умоляла поляков прийти на помощь евреям. Самыми главными врагами истинного поляка и католика, писала она, являются лицемерие и подлость. Она во всех красках описала ликвидацию гетто, поезда, Треблинку, а завершила свое воззвание так:
