Роман «Храм» — это не только глубоко интимное произведение, затрагивающее столь сложную тему, как эвтаназия, к которой очень редко обращается литература. Прежде всего — это потрясающая история о необыкновенном вызове старого отшельника, поныне здравствующего, который в пригороде испанской столицы вот уже полвека один собственными руками строит храм, благоговейно посвящая ему всю свою жизнь. Причем строит его без каких-либо планов и чертежей, по наитию, не умея даже читать. В основе романа, где пересекаются такие темы, как возвышение личности, искупление, любовь, — захватывающая история из современной жизни; сопоставление и конфликт жизненных ценностей. Через воображаемую встречу между странным архитектором от бога Фернандо и молодым французом, тоскующим об ушедшей из жизни матери, Оливье Ларицца вовлекает нас в необычное увлекательное приключение, которое одновременно становится поиском истины в бушующем вихре мадридских ночей и суете наших современников.Роман «Храм» написан в великолепном стиле с большой эмоциональной силой, противопоставляя банальностям современной жизни могущество мечты.В 2003 году газета «Фигаро» назвала Оливье Ларицца самым талантливым писателем своего поколения; он опубликовал 15 книг, критика сравнивает его с такими авторами как Кристиан Бобин, Халил Джибран, Пауло Коэльо. Ларицца — лауреат премии «Оскар» 2009 года.
Прикалывая то там, то здесь еще один лист, я создавал бы свою книгу, не скажу честолюбиво — как собор, скорее как платье.
Роман основан на реальных фактах, которые представлены в конце книги, но описываемая в нем история вымышлена. Диалоги между персонажами, включая те, в которых участвует Фернандо, — плод моего воображения, и, кроме меня, никто более не несет за них ответственность. Хочу также отметить, что образ мэра города Мехорада-дель-Кампо вымышленный: какие-либо совпадения с реальными людьми случайны.
Она мне сказала:
— Не переживай…
Я отвернулся. Взгляд бродил за окном среди крошечных снежных хлопьев, резко падающих в свете уличного фонаря. И почти потерялся в распростертом, бездонном ночном небе, усыпанном алебастром.
— Не надо переживать… — повторила она.
В помутневшем оконном стекле не убежать от ее измученного лица, мерцающего десятками снежинок. Белые-белые, как стены в больнице. Потерять маму в Рождество — самое худшее, что только может быть.
В таком случае обычно говорят: все вокруг меня рухнуло. Прополз под руинами. И как парализованный застыл на месте. Стоял, оцепенев, перед этой женщиной, никогда не скупившейся на ласку, а теперь от нее осталось лишь безжизненное тело. Слезы не пролились — нет, — они поднялись из глубины и затвердели в уголках глаз как металлические пики, как ржавые звезды, которые очень долго будут сопровождать меня в тумане…
Отец сам занимался подготовкой похорон, канцелярской регистрацией, всем тем бумажным хламом, что его — бухгалтера по профессии — не пугал, и он легко мог с ним справиться. Скорбь отца меня мало тревожила, поглотила собственная. Я покинул места моего детства — Мец и Лотарингию — и поспешил вернуться в парижскую квартиру. Так не хотелось видеть погребение матери, и в то же время меня утешало, что наконец-то она избавлена от долгого страдания. Облегчение сменилось унынием, стал даже иронизировать: мне тридцать три — возраст, когда Он вроде бы воскрес.
На протяжении всех этих месяцев голгофы я во многом упрекал Иисуса, вновь был обижен на Господа Бога. Неужели Всевышний всесилен только в том, чтоб определять время своей встречи с дорогими для нас людьми — теми, кто вырывает нас из шумной равнодушной толпы? Да знал ли Он, каким необыкновенно добрым сердцем обладала моя мать? Как она опекала маленького Арно, брошенного на улице сумасбродной матерью-алкоголичкой, как она его холила, подкармливала теплым молоком с медом, его, который в промозглую осень влачил голодное существование… Нет, Бог не заслуживает того, чтобы писать Его имя с заглавной буквы, тем более если Он и вправду существует.
Во мне бушевал мятеж против Того, кто столь варварски вознаграждает ангелов неизлечимой болезнью. Успокоение приходило лишь в минуты ностальгии по счастливым и очень далеким временам, и это повторялось с точностью никому не известной геометрии, возможно потому, что отныне уже нет тех, ради кого стоит беречь свои воспоминания. Отец? В памяти тут же возникают его черные властные усы; его принципиальность нас отдаляла, мы никогда не были откровенными друг с другом. Но сейчас, испытав нестерпимо жестокую — словно битое стекло в живом теле — боль, мы безмолвно сблизились, несмотря на расстояние в сотни километров…
Да, это он ненастным ноябрьским днем сообщил мне о страшной болезни матери. На протяжении нескольких месяцев ее мучила сильная усталость, но врачи ничего не обнаружили, кроме банальной анемии. И когда отец объяснял по телефону результаты последних анализов, я не поверил. Отдыхая в своей парижской квартире, я всегда с наслажденьем пил чай «Огни Востока» и рассматривал пейзаж на красивой чайной коробке, которую когда-то мне подарила мать. Под японской яблоней две гейши ведут светскую беседу; обе одеты в кимоно с изысканным орнаментом и держат веер в руке. Справа за ширмой, на расстоянии нескольких сантиметров, возле лотоса медитирует маг в карминно-серебристом одеянии. Эта гравюра всегда вселяла такое душевное спокойствие! Она не изменилась ни на йоту и создает во мне ощущение вечной материнской ласки…