— Какой дурак станет на все на это? — парировала девица и отвернулась от него. Она неторопливо двинулась к дому, оставив его одного — садись и езжай. Паркер стоял, наверно, минут пять, глядя с разинутым ртом на темную дверь, куда она вошла.
Назавтра он вернулся с корзиной яблок. Паркер был не из тех, кто пасует перед таким вот созданием. Ему вообще-то нравились женщины в теле, чтобы на ощупь не чувствовались мускулы, тем более скелет. Когда он пришел, она сидела на верхней ступеньке крыльца и во дворе было полным-полно детишек, таких же тощих и бедных, как она; Паркер сообразил, что сегодня суббота. Он терпеть не мог задабривать женщину, когда рядом трется малышня, но корзина яблок пришлась как раз кстати. Дети подходили посмотреть, что у него там, он вручал каждому яблоко и приказывал сгинуть — вот и разогнал всю ораву.
А девице то, что он здесь, было, казалось, без разницы. Все равно что во двор забрел чужой боров или козел, а ей лень взять метлу и его спровадить. Он поставил корзину с яблоками рядом с ней на ступеньку. Сам сел ступенькой ниже.
— Угощайтесь, — сказал он, кивком показав на корзину; потом впал в какое-то молчание.
Она взяла яблоко так быстро, словно корзина, если не поторопиться, может исчезнуть. Голодные люди Паркера нервировали. Сам-то он всегда имел что покушать. Ему сделалось изрядно не по себе. Если нечего сказать, рассудил он, то и не стоит. Он не понимал теперь, чего ради он здесь и почему не уехал, пока толпа детей еще не расхватала все яблоки. Он подумал, что это, наверно, ее братишки и сестренки.
Яблоко она жевала медленно и с каким-то сосредоточенным удовольствием, чуть наклонясь, но глядя вперед. Перед верандой виднелся длинный склон, поросший вернонией, за ним шоссе, дальше — холмы, холмы и даже одна небольшая гора. Паркера угнетали протяженные виды. Смотришь в такую вот даль и чувствуешь, что кто-то на тебя зарится — то ли флот, то ли власти, то ли религия.
— А детишки-то чьи, ваши? — спросил он погодя.
— Я пока еще не замужем, — сказала она. — Это мамины.
Прозвучало так, будто выйти замуж — вопрос времени, и только.
«Да какой олух царя небесного тебя возьмет?» — подумал Паркер.
В двери позади Паркера показалась большая босоногая тетка с широким лицом и редкозубым ртом. Она явно уже несколько минут там стояла.
— Добрый вечер, — сказал Паркер.
Женщина прошла к ним через веранду и взяла из корзины, что осталось.
— Спасибо вам большое, — сказала она и вернулась в дом.
— Матушка, что ли? — тихо спросил Паркер.
Девица кивнула. Паркер знал много пикантных фраз, какие можно было бы сейчас ввернуть, — скажем, «Я к вам чрезвычайно расположен», — но он мрачно молчал. Просто сидел и смотрел на холмы. Он подумал, что, должно быть, чем-то заболевает.
— Если завтра будут персики, привезу вам, — сказал он.
— Буду вам благодарна, — отозвалась девица.
Везти им корзину персиков — такого у Паркера и в мыслях не было, но назавтра вдруг оказалось, что он везет-таки. Говорить им с девицей было, считай, не о чем.
— А на спине у меня татуировки нет, — надумал он сказать.
— А что у вас там есть?
— Рубашка, — сказал Паркер. — Ха.
— Ха-ха, — вежливо отозвалась девица.
Паркер решил, что сходит с ума. Он и представить себе не мог, что такая ему понравится. Она интересовалась только тем, что он привозил, пока на третий раз он не приехал с двумя дынями.
— Как вас зовут? — спросила она.
— О. И. Паркер.
— Что это — О. И.?
— Просто О. И., и все. Так меня и зовите, — сказал Паркер. — Или Паркер. По имени меня никто не называет.
— Что такое О. И.? — не унималась она.
— Не важно, — сказал Паркер. — А вас как зовут?
— Скажу, когда вы мне скажете, что буквы значат.
В ее тоне послышалось еле уловимое кокетство, и оно ударило Паркеру в голову. Имени своего он до сих пор не раскрывал никому, ни мужчине, ни женщине — только флотским и государственным регистрационным спискам, и еще оно значилось в свидетельстве о крещении, которое ему выписали в месячном возрасте. Его мать была методистка. Когда имя просочилось из флотских списков наружу, Паркер только что не убил того, кто его произнес.
— Вы всем разболтаете, — сказал он.
— Клянусь, ни одной живой душе, — пообещала она. — Клянусь святым Евангелием.
Паркер немного посидел молча. Потом положил руку на шею девицы, притянул ее ухо к своему рту и очень тихо сказал свое имя.
— Обадайя, — повторила она. Ее лицо медленно просветлело, как будто имя стало ей знамением. — Обадайя.
А по мнению Паркера имя как было вонючей дрянью, так и осталось.
— Обадайя Илайхью, — произнесла она благоговейно.
— Если вы меня когда-нибудь вслух так назовете, я вам голову оторву, — пригрозил Паркер. — Ну, а вас как?
— Сара Рут Кейтс.
— Приятно познакомиться, Сара Рут, — сказал Паркер.
