Главных героев в романе трое: Мимо Виталиани, Виола Орсини и загадочная статуя. Мимо получает от Фортуны самые плохие карты: нищету, одиночество, рабский труд на жестокого и завистливого хозяина-скульптора. Но у Мимо гениальные руки и очень строптивый характер! Виола, наследница старинного и богатого дворянского рода, казалось бы, получает от судьбы максимум, но и она жаждет вырваться из уготованной ей клетки, пусть даже эта клетка золотая.Их встреча — невероятная случайность и узнавание с первого взгляда, взаимное притяжение и борьба. Сообщники, соперники, враги, лучшие друзья, — то сближаясь, то расходясь надолго, Мимо и Виола проходят сквозь безумие фашизма, испытание славой и богатством.Роман-приключение, изменчивое и яркое вплетение человеческих судеб в историческую канву.
Посвящается Беренис
Эта книга очень французская — мастерская, четко структурированная, выверенная до малейшей детали — и очень итальянская — щедрая, избыточная карнавальная, скрежещущая, страшная, жалкая и лихая. Потому что такой персонаж, потому что такая эпоха. Потому что такая жизнь.
Дизайн обложки Юлии Бойцовой
Их тридцать два. Тридцать два человека еще живут в этот осенний день 1986 года в аббатстве, в конце пути, способного устрашить любого пешехода. За тысячу лет ничто не изменилось. Ни крутизна откоса, ни головокружительная высота. Тридцать два твердых сердца — надо иметь твердость, чтобы жить на краю бездны, и так же тверды были их тела в пору молодости. Через несколько часов их станет одним меньше.
Братья встали в круг у постели умирающего. Много было таких кругов, много прощаний с тех пор, как Сакра приняла их в свои стены. Много было мгновений благодати, сомнений — и тел, вздыбленных в борьбе с грядущим мраком. Были и будут другие прощания, и потому они терпеливо ждут.
Этот умирающий не похож на других. Он единственный в этих стенах, не давший обета. И все же ему разрешили прожить здесь сорок лет. Каждый раз, когда возникал спор, вопрос, прибывал человек в пурпурной мантии, всегда новый, и принимал решение.
Одни кулаки видны из-под бурого одеяла справа и слева от головы — восьмидесятидвухлетнему младенцу снится страшное. Лицо желтое, кожа как пергамент, натянутый на острые углы. Лоб блестит, вощится от жирной лихорадки. Рано или поздно силы должны были ему изменить. Жаль, что он не ответил на их вопросы. Человек имеет право на свои тайны.
Впрочем, им кажется, что они знают. Не всё, но главное. Иногда мнения расходятся. В борьбе со скукой люди с пылом начинают судачить. Он преступник, расстрига, враг режима. Кто говорит, что его здесь удерживают силой — теория несостоятельная, ибо он уезжал и возвращался, — другие утверждают, что он скрывается здесь для собственной безопасности. А есть и самая популярная версия, и самая тайная, потому что романтика проникает сюда только из-под полы: он здесь, чтобы хранить ее. Ее, застывшую в мраморной ночи в нескольких сотнях метров от маленькой кельи. Она терпеливо ждет уже сорок лет. Все монахи Сакры видели ее хоть раз. Всем хотелось бы снова ее увидеть. Нужно только спросить разрешения у падре Винченцо, настоятеля, но мало кто отваживается. Возможно, страшась нечестивых мыслей, — по слухам, они возникают у тех, кто подходит к ней слишком близко. А нечестивых мыслей у монахов и так хватает, когда им являются в сердце тьмы ангелоликие грезы.
Умирающий дергается, открывает глаза, закрывает их снова. Один из братьев уверен, что видел в них радость, — он ошибается. Пациенту осторожно промокают свежей тряпицей лоб, губы.
Он снова мечется, на этот раз все сходятся во мнении.
Конечно, я хочу сказать. Я видел, как человек летает, все быстрее и быстрее, все дальше и дальше. Я видел две войны, крушение империй, я срывал апельсины на бульваре Сансет, неужели мне нечего рассказать? Простите, я свинья. Вы меня одевали, кормили, хотя сами были почти нищими, когда я попросил у вас убежища.
Но я слишком долго молчал. Закройте ставни, мне больно от света.
Тени бдят надо мной, заслоняя сияние пьемонтского солнца, голоса приглушены подступающим сном. Все случилось так быстро. Всего неделю назад меня видели то в огороде, то на стремянке — вечно находился какой-то ремонт или работа. Возраст притормозил движения, но и оставшееся восхищало — при рождении никто не дал бы за меня ломаного гроша. А потом однажды утром я не смог встать с кровати. В их глазах я прочел, что настал мой черед, что скоро зазвонят в колокол и отнесут меня в садик, выходящий на гору, где зарастают маками несколько столетий аббатов, переписчиков и миниатюристов, певчих и ризничих.
Скрипят ставни.
