— Ну вижу, только я ни хрена не знаю, я к ним без касательства…
— Ладно, ладно, только ты теперь видел, что это не мы положили?
— Ну видел.
— Никому с барака не выходить, пока Семен не придет.
Один из Сашиных спутников остался у койки, второй стал у дверей; мы вышли наружу.
— Знаю я этого Семена. Сытый лоб. Бога с себя строит. Доходяг только так мордует. Если кто лишнюю миску баланды закосит — полжизни отнимает. Ну, теперь мы его сделаем.
Гоше и мне передавался его охотничий азарт. Ждать пришлось недолго. Повар — плечистый круглоголовый румяный парень лет тридцати — поздоровался с Сашей покровительственным баском.
— Приветик, пастуший капитан. Ты что, теперь уже и докторов пасешь?
Саша отвечал в том же тоне; спросил, как прошел ужин и еще что-то о кухонных делах. Тот отвечал уверенно, спокойно.
— Ну, бывай, пойду спать. Мне в ночь вставать на закладку…
— Приятных снов… Да, минуточку, хочу еще тебя спросить, вот у лекпома в стационаре позавчера пиджак украли и брюки. Говорят, кто-то из вашего барака покупал или сменял похожие вантажи… Ты не слыхал?
— Нет, мне это без интересу…
— Да ты постой, постой. Может, все-таки припомнишь, а? Может, подскажешь, где спросить?
— А чего я тебе буду подсказывать, если ни хрена не знаю.
В голосе к басовитой уверенности подмешивалось раздражение.
— А если мы найдем краденое в вашем бараке? Что тогда скажешь?
— Ни хрена не скажу. Я вкалываю, бля, по восемнадцать часов у плиты. У меня нет времени, бля, слушать, кто что купил, махнул, толкнул…
— Ну что ж, пошли, пошмонаем вместе. Пиджак мы все признаем, я сам его у доктора видел, интересная лепеха, заграничная. Такой один в зоне.
— А кто нам, бля, шмонать позволит? Ты кто? Опер? Или ордер имеешь? Я, бля, таких правов не имею.
Он пытался говорить уверенно, однако раздражение сменялось растерянностью, звучавшей и в том, как он зачастил блатной приговорочкой «бля». Мы вошли в барак. Увидев обоих охранников, повар заметно сник. Саша сказал жестко:
— В последний раз вот при людях спрашиваю: ты знаешь, кто здесь покупал краденые вещи? Не знаешь, значит будем шмонать! Это чья койка?
— Это не положено. Это, бля, против закона! Без начальства, без надзора шмонать не положено… Не буду.
— Не будешь?! Лады, мы сами управимся. Только стой, куда срываешься? Ты же спать хотел.
Повар двинулся было к двери, но самоохранники и Гоша, едва не дрожавший от яростного нетерпения, обступили его.
— Чего хватаешься? Какие у тебя права, бля? Вы кто, охрана, бля, или кто?
— Твоя койка?
— Ну моя…
— Тут все вещи твои?
— Мои.
— А это что? Тоже твое?
— Этта что?… Не знаю! Тут мой костюм лежал… А теперь, бля, чужие тряпки положили. Узнаю, кто, шкодник, кто, сука, мое взял, а чужое, бля, сунул, удавлю гада!.. Так это может ваше (ко мне)?
— Да, украдено позавчера из моей кабины.
— Ну так ты, капитан, теперь у них пошмонай, может, там мой костюмчик, бля, подложенный. Мне чужого не надо, а мое, бля, отдай. Мой костюмчик новенький, получше этой лепехи и шкарят, бля, заношенных. На хрена мне такие вшивые шмотки, я б их и даром, бля, не взял.
Он старался восстановить самоуверенность, нагличал, даже ухмылялся. И я не удержался и ткнул кулаком в его ухмылочку… Он едва шатнулся, но потом картинно упал на разворошенную койку и надрывно взвыл.
— За что бьешь?… За что-оо?
Саша кивнул. Оба пастуха подхватили его с койки.
— Заткнись. Пошли, погуляем.
Они привели его ко мне в кабинку и там начали допрашивать. Саша бил кулаком в живот, в бока, ребром ладони по затылку, его подручные колотили палками по икрам, по заду. Спрашивали, у кого купил.
Сперва он сказал, что какой-то доходяга принес на кухню и он взял не глядя, дал хлеба, каши, махорки… Сразу не говорил правды, потому что испугался, никогда в такие дела раньше не путался…
Саша бил его, брезгливо кривя красивые губы.
— Не стони, падло! Не кричи, сука. За один крик два лишних раза дам. Говори, кто продал, точно говори, бля, не придуривайся!..
Он бил короткими ударами. Закурил и опять бил, не выпуская изо рта папиросы. Гоша тоже норовил ударить. Его оттерли.
— По морде не надо, следов чтоб не было…
Повар падал. Его поднимали. Ставили к стенке или сажали на койку. Он закрывал глаза, будто терял сознание, сипло, тяжело дышал… Я сунул ему под нос флакончик нашатыря. Прочихавшись, он поглядел на меня.
— А ты еще доктор называешься… Собаки, за что убиваете?…
Саша ткнул его под ложечку. Он захлебнулся, посинел. Но я не возражал против избиения. Не помешал, хотя били в моей кабинке, у моей койки. Я не призывал к жалости, к человечности и не испытывал жалости. Было мерзостно до тошноты, как при вскрытии грязного трупа, и вместе с тем чудовищно любопытно: «Так вот как это бывает! Вот он, допрос третьей степени».
