Восточный берег Буга объяло пламя. Горели деревни, огненные купола поднялись над лесом, сгустилась тьма. Дым и гарь заволокли окрестности, зарево не в силах было пробить черной мглы.
Когда кончилась артподготовка, в небе появились самолеты. Волна за волной, волна за волной…
В 4 часа 15 минут двинулись танки передовых частей. Они выползли из укрытий в предполье и на полном ходу устремились к реке. Впереди шли танки для переправы под водой. Они ушли в воду и через пятнадцать минут появились на том берегу. Инженерные войска начали наводить понтоны.
В седьмом часу утра генерал счел возможным переправиться на тот берег. Начали приходить донесения, что «сопротивление противника везде подавлено». Он не потерял чувства юмора:
— Сопротивление? Кто им здесь сопротивлялся?
Наверное, эта фраза предназначалась не мне, а барону, но я заметил, что ему доставляло интерес быть со мной более откровенным, чем со своими офицерами.
Два бронетранспортера, несколько специальных машин повышенной проходимости, два танка охраны и бронемашина генерала двинулись в глубь советской земли. По донесениям из частей прорыва, мы ехали по земле, где «было подавлено сопротивление противника».
Дорога пролегала деревней и лесом.
Деревня медленно догорала, не осталось ни одной избы, все было перерыто воронками от снарядов, месиво головешек, битого кирпича, домашней рухляди, которую не брал огонь. Но на дороге и другие следы. Два обгоревших немецких танка. Генерал остановился возле них. Вышел из бронемашины. При нем извлекли сгоревших танкистов. Очевидцев гибели этих двух бронированных чудовищ не было.
Генерал осмотрел танки и спросил:
— Что случилось? На танках нет следов от снарядов! Если бы это было в деревне, я понял бы так, что они сами наскочили на огонь… Как их сожгли?
Но никто ничего объяснить не мог.
В лесу на повороте дороги мы наткнулись на обгорелый бронетранспортер. Возле транспортера вразброс лежали трупы немецких автоматчиков.
Здесь уже можно было обнаружить следы боя. И не в зоне укреплений. Генерал обошел поляну. Мы насчитали тридцать немецких трупов, генерал отыскал в кустах труп советского пограничника. Он лежал, уронив голову на щиток пулемета «максим».
— Славная смерть! — сказал генерал. — Но не один же он сжег бронетранспортер?
Генерал остановил колонну. Автоматчики по сигналу офицера охраны попрыгали из бронетранспортера и окружили поляну. Из бронемашины вышел генерал.
Сопровождающие подошли к бронетранспортеру. Двое в штатском. Я и немецкий писатель.
В руке у него тут же появился блокнот и серебряный карандашик — нацелился записывать изречения генерала.
Ни от снаряда, ни от ручной гранаты бронетранспортер повреждений не имел. Специалисты сразу же установили, что гореть начала краска, а затем уже огонь охватил бензобак.
Автоматчики все до одного были обнаружены на поляне. Полный расчет бронетранспортера.
Генерал помалкивал, писателю нечего было занести серебряным карандашиком в записную книжку с золотым обрезом и символическим орлом на обложке.
Доложили, что в кустах обнаружен станковый пулемет. Коробки с расстрелянными лентами. От пулемета тянулся по траве кровавый след. Офицер охраны посоветовал генералу уйти в танк. Генерал отказался.
Да и чего опасаться? По дороге проходили немецкие танки и автомашины моторизованной пехоты, тянулась тяжелая артиллерия. На карте стояли отметки, что передовые танковые отряды углубились далеко от этой поляны.
Кровавый след привел автоматчиков к бронетранспортеру. Он протянулся мимо машины в двух шагах и свернул к лесу. В лесу нашли пулеметчика. Пограничник. Рядовой. Военный врач штаба группы насчитал у него тридцать пулевых ранений. Стало быть, ни последних сил, истекая кровью, он, положив немецких автоматчиков, подполз к бронетранспортеру, зажег его и уполз в лес… Тут и настигла его смерть.
Подошел генерал. За ним поспешил писатель.
— Пишите! — сказал ему генерал. — Славная смерть!
— Вы хотите, чтобы я прославил героизм противника? — спросил писатель.
Генерал был мрачен, под вызывающей холодностью он прятал свою ярость, свое беспокойство. Он искал выхода для своего гнева и обрушил его на гитлеровского любимца с серебряным карандашиком:
— Не опасайтесь отнять славу у немецкого солдата!
— Если я сообщу, что один русский убил тридцать немецких солдат, то…
— То вы этим покажете, с каким противником, с каким опасным и трудным противником пришлось встретиться немецкому солдату! И если мы побеждаем такого противника…
— Да, но тогда у немецкого читателя возникнет вопрос: когда же мы войдем в Москву?
— Когда — это не вопрос! — опять оборвал генерал писателя.
— Нет, это вопрос! — откликнулся писатель. — Рейхсфюрер, направляя меня в вашу группу, высказал уверенность, что это произойдет на восьмой день войны… Имеет ли смысл при таких условиях говорить о героизме противника… Я не успею по этому поводу изложить свои рассуждения, как в газеты придет сообщение о падении Москвы…
Спорить с рейхсфюрером, даже заочно, генерал не пожелал.
