И в этот раз он был очень сдержан и скуп на слова. По некоторым его вопросам я понял, что срок передачи дела в суд приблизился. Майор уточнил некоторые имена и даты. Расспрашивал меня о тех, кто мог стать таким же свидетелем, как и я. В списке Дайтца значились и поляки, и русские, и французские граждане, даже немцы. Из этого я мог заключить, что за Ванингера взялись серьезные люди. Не они ли давят своей силой и на майора, и на все министерство? Следствие в отличие от обычной в таких случаях затяжки на этот раз шло стремительно.
Затем мне предъявили самого Ванингера…
Я всегда задумывался над психологией зла. Мне представляется, что большинство преступлений, если они не продиктованы состоянием аффекта, совершаются из-за отсутствия воображения у преступников. Если бы преступник не был лишен воображения, он, вероятно, мог бы представить возмездие, и это предотвратило бы преступление.
Психология зла нерасчетлива, человек, который делает зло людям, — неполноценный человек. Если принять научные положения последнего времени, которые сравнивают мозг с совершенной электронно-вычислительной машиной, то мы должны предположить, что люди, творящие зло, имеют мозг с какими-то неполадками в системе сигнализации, с отклонениями от нормы, от путей эволюции, которые вывели человечество из тьмы и невежества.
Герман Ванингер вершил свои темные дела по вдохновению, нисколько не думал о расплате.
На нашу встречу пришли начальники майора Дайтца. Видимо, этой встрече они придавали особое значение.
Ванингера ввели под конвоем. Его попросили сказать, знает ли он меня, встречал ли он когда-либо меня, известна ли ему моя фамилия.
Годы, годы… Мы были с ним, наверное, почти ровесниками.
Я нервный и подвижный человек и теперь выгляжу как ссохшийся пергамент. Ванингер, вероятно, более спокойный: он уже и двадцать лет тому назад не мог изжить брюшка. А ведь старался. Мне было известно, что в лагере на улице Яновского во Львове он каждое утро занимался гимнастикой: избивал стеком военнопленных.
Теперь он обрюзг, тяжело дышал.
Когда-то у него были светлые голубые глаза, выпуклые, словно стеклянные. Теперь они ушли в глубь глазниц, превратились в бесцветные, водянистые. Их завесили густые, лохматые брови.
Надо воздать должное господину Ванингеру, он умел владеть собой. Он спокойно оглядел меня. В глазах ничего не отразилось.
Майор попытался ему напомнить некоторые обстоятельства. Он объяснил Ванингеру, что я бывший его заключенный. Назвал даже лагерь, где я отбывал заключение.
Какое-то подобие усмешки скривило толстые, отвисшие губы Ванингера.
Актер! Он не побоялся и перед следователями обнаружить свой цинизм. Он вообще ничего не боялся. Противник достойный. Или, может быть, это своего рода признак отсутствия человечности?!
Слишком много было у него заключенных, чтобы он мог кого-нибудь запомнить. Он еще добавил, что все заключенные были для него на одно лицо, люди низшего сорта, враги нации, и он не мог их считать за людей.
Не помнит… Может быть, это выглядело для следователей убедительным объяснением. Может быть… Но я не был для господина Ванингера обычным лагерным номером…
В кабинете Дайтца установилось молчание, в нем чутким ухом можно было услышать молчаливое одобрение Ванингеру.
Будет ли суд — вот что для меня важно. Эти господа еще того и гляди прекратят следствие за недоказанностью обвинений. Настала моя минута. Эта встреча протоколировалась. Я решил слегка — пока только слегка — приоткрыть завесу над прошлым. О главном надо еще молчать. Рано открывать все козыри. Пусть и Ванингер задумается, пусть он поломает голову над загадкой, до какой степени я буду откровенен. А пока… Пока я решил не выходить за линию обычных фактов.
Я спросил господина Ванингера, здоров ли его сынок Курт. Помнится, тогда ему было лет одиннадцать, во Львове, когда господин Ванингер жил на улице Яновского.
Нет, не этого вопроса ожидал от меня Ванингер, не этого вопроса он опасался, не к этому готовился…
Ванингер тупо уставился на меня. Вот что значит отсутствие воображения! Он не мог в этой партии угадать вперед ни одного хода.
Сын? Ванингер вдруг улыбнулся… Его собственное общественное положение в те годы, деятельность — вот что грозило ему… Но сын?
Он ответил на вопрос. Курт здоров. В тоне его ответа звучало даже негодование. Почему здесь вспомнили его сына? В те годы сын был несовершеннолетним…
Но я был готов к разъяснениям, решив пока только расшевелить эту тушу…
Негромко, не поднимая глаз на Ванингера, я рассказывал.
1942 год. Господин Ванингер — шеф гестапо во Львове. Солнечное июньское утро. Солнцем облиты каштаны и черепицы на крышах. Нас, заключенных, гонят под конвоем на работу. Улица Яновского…
— Вы помните улицу Яновского, Ванингер? — перебил я свой рассказ неожиданным вопросом. Ответ его был мне не нужен.
