Юрий Домбровский
Хранитель древностей
Памяти Файзулы Турумова, героически погибшего 22 июня 1941 года
в Брестской крепости, с почтением и благодарностью за его подвиг
посвящает автор.
Теперь, наконец, мы оживаем, однако по природе человеческой
лекарства действуют медленнее, чем болезни, и как тела наши растут
медленно, а разрушаются быстро, так и таланты легче задушить, чем
породить или даже оживить, ибо и бездействие тоже имеет свою сладость,
и праздность, ненавистная сначала, тоже становится приятною.
Что же сказать, если в продолжение пятнадцати лет - великая часть
жизни человеческой! - столько народу погибло по разным
обстоятельствам, а даровитейшие по жестокости Вождя! - мы, немногие
уцелевшие, пережили не только себя, но и других: ведь из нашей жизни
исторгнуто столько лет, в течение которых молодые молча дошли до
старости, а старики почти до самых границ человеческого возраста".
Тацит. Жизнь Агриколы, 3
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
Глава первая
Впервые я увидел этот необычайный город, столь непохожий ни на один из городов в мире, в 1933 году и помню, как он меня тогда удивил.
Выезжал я из Москвы в ростепель, в хмурую и теплую погодку. То и дело моросил дождичек, и только-только начали набухать за заборами, на мокрых бульварах и в бутылках на подоконниках бурые податливые почки. Провожали меня с красными прутиками расцветшей вербы, потешными желтыми и белыми цветами ее, похожими на комочки пуха. Больше ничего не цвело. А здесь я сразу очутился среди южного лета. Цвело все, даже то, чему вообще цвести не положено - развалившиеся заплоты (трава
била прямо из них), стены домов, крыши, лужи под желтой ряской, тротуары и мостовые.
Час стоял ранний, дорога предстояла дальняя. От станции до города меня довезли, а по городу надо было идти пешком> Но Алма-Ата спала, спросить дорогу было не у кого, и я двинулся наугад. Просто потому пошел, что лучше все-таки идти, чем стоять. Шел, шел, шел - прошел километра три и понял, что кружу на одном месте. Главное - не за что зацепиться глазом, все одинаково: глинобитные заборы, за ними аккуратные мазанки, редко белые, все больше синие и зеленые (потом я узнал, что здесь в белила хозяйки добавляют купорос); крепкие сибирские избы из кругляка, не закрытые, а прямо-таки забитые деревянными ставнями с черными болтами, кое-где рабочие бараки и желтые двухэтажные здания железнодорожного типа - с лестницами, балконами, застекленными террасами (только закончен Турксиб). И все это одинаково захлестнуто, погружено до крыш в сады. Сады везде. Один сад рос даже на мостовой: клумбы, газон, небольшой бетонный фонтанчик. Желтые тюльпаны, красные и сизые маки и тот необыкновенный цветок с черными глянцевитыми листьями, не то багровый, не то красно-фиолетовый, который алмаатинцы приносят из-под ледников и зовут ласково и почтительно по имени и отчеству Марья Коревна (марьин корень, очевидно).
В другом месте, тоже прямо на мостовой, мне повстречалась рощица белых акаций. Просто повернул я за угол - и вдруг выбежала навстречу целая семья высоких, тонких, гибко изогнутых деревьев. "Восточные танцовщицы", - подумал я. И они в самом деле всем - лакированными багровыми иглами, перламутровыми сережками (точь-в-точь морские ракушки), кистями белых цветов (точь-в-точь свадебные покрывала), этой необычайной гибкостью напоминали танцующих девушек. От деревьев исходил сладкий, пряный запах, и он был так тяжел, что не плыл, а стоял в воздухе. Солнце еще не встало, а под акациями уже трубили шмели и кружили большие белые бабочки.
Здесь я увидел, что зелень в этом городе расположена террасами, первый этаж - вот эти акации. Над акациями фруктовые сады, над садами тополя, а над тополями уже только горы да горные леса на них. Вот сады-то меня и путали больше всего: поди-ка разберись, где ты находишься, если весь город один сплошной сад, - сад яблоневый, сад урючный, сад вишневый, сад миндальный цветы розовые, цветы белые, цветы кремовые.
А над садами тополя. Потом я узнал - они и есть в городе самое главное. Без них ни рассказать об Алма-Ате, ни подумать о ней невозможно. Они присутствовали при рождении города. Еще ни улиц, ни домов не было, а они уже были.
Весь город, дом за домом, квартал за кварталом, обсажен тополями. Нет такого окна в городе, высунувшись из которого ты не увидел бы прямо перед собой белый блестящий или черный морщинистый ствол. От Алма-Аты до Ташкента проходит большая дорога - день и ночь по ней мчатся грузовики. Но называется она не улица, не шоссе, не дорога, а просто - аллея. "Ташкентская аллея", говорят алмаатинцы. И в самом деле, огромный сотнекилометровый тракт всего-навсего только одна большая тополевая аллея.
