Арианна покорно выпила горькую маслянистую микстуру, скорчив гримаску неудовольствия. Когда доморощенный аптекарь уже собрался подняться, она схватила его за руку.
— Талиазин, я хочу сама известить моего супруга и господина!
— Само собой, миледи. Было бы несправедливо лишить вас этого удовольствия.
Лицо оруженосца озарилось очаровательнейшей из его улыбок, и он снисходительно потрепал Арианну по щеке, словно был старше по меньшей мере лет на двадцать. Арианна не удержалась от замечания:
— У тебя такой довольный вид, парень, словно это все твоя заслуга.
— Да поможет вам богиня, — был ответ. Глаза Талиазина горели при этом, как двойная звезда во мраке ночи.
Он направился к двери, тихонько напевая то, что показалось Арианне колыбельной. Она решила, что Талиазин ее поддразнивает, но у двери тот остановился, повернулся и пропел:
Прими меня, дева — и тело, и кровь, И сердце, в котором отныне любовь, — Чтоб были мы вместе навек.
Дверь закрылась, заглушив голос, который Арианна неизменно находила чарующим. «У вас будет ребенок, миледи». Когда она скажет Рейну, он будет рад. Нет, не просто рад — он будет счастлив, потому что разве не в этом заключается главное его желание?
Арианна погладила живот с чем-то вроде благоговейного удивления. Казалось таким странным, что прямо сейчас, минута за минутой, ребенок растет у нее внутри. Странно и чудесно! Приподняв голову, она оглядела свое распростертое тело, стараясь вообразить себя на сносях. Представить удалось: растолстевшая до полной бесформенности, с бочкообразным животом, она стоит перед дверью спальни, в которую уже не может протиснуться.
Гораздо милее была картина, где она кормит новорожденное дитя грудью. Арианна лежала и улыбалась, не сознавая этого.
Спустя некоторое время она попробовала сесть в постели, и это удалось. Тошнота прошла, оставив слабость и тяжесть в голове, но с этим вполне можно было мириться. Золотая чаша, полная воды, стояла рядом с кроватью. Удивляясь собственному спокойствию, Арианна подняла ее и заглянула внутрь. Все, что она увидела, было лицо, смотревшее с ровной поверхности воды, — ее отражение.
Она обмакнула палец в воду, и отражение исчезло, словно разлетелось на множество осколков. Если чаша что-то и знала, она была не настроена делиться секретами. Арианне было совершенно наплевать на это. Будущее было внутри нее, и она не желала другого.
Она носила под сердцем дитя нормандца, но чувствовала по этому поводу одну только радость.
Рейн сидел за столом, локтем прижав к столешнице пергамент, который так и норовил скататься в трубку. Правой рукой он отщелкивал костяшки на счетах, добавляя число за числом к уже изрядной сумме. Уголки его рта опустились, указывая на глубокую сосредоточенность, а волосы совершенно растрепались (очевидно, потому, что он то и дело рассеянно их ерошил).
Арианна стояла на пороге и разглядывала мужа, пользуясь тем, что он не замечает ее. Стоило ей увидеть его, как она ощутила в себе нечто очень странное: трепет глубоко внутри,подобный легчайшему сотрясению, каким отзываются стены пещеры на громкий крик. Ей захотелось незаметно приблизиться и дотронуться до Рейна... нет, склониться из-за плеча, приподнять его лицо за подбородок и поцеловать в губы, чтобы разгладить вокруг них складочки озабоченности. Вот только в данный момент это было невозможно: лорд Руддлан принимал посетителя.
Она уже собиралась ускользнуть, не привлекая внимания, но тут Рейн поднял голову.
— А, это ты, Арианна. Подойди, познакомься с Симоном.
Жизнерадостный толстяк с кривыми ногами заковылял ей навстречу. Он был разодет в пух и прах, но самым поразительным была борода, пышно взбитая, умащенная благовониями и к тому же заплетенная в косички с помощью золоченых шнурков. Остроконечная желтая шапочка на голове и круг шелка цвета шафрана, нашитый на одежду спереди и сзади сказали Арианне, что перед ней еврей.
— Ах, ах, прекраснейшая леди Арианна! — воскликнул Симон, закатывая глаза и кланяясь с преувеличенным рвением (даже его дыхание благоухало маслом фенхеля). — Миледи, я много наслышан о вас, но должен признаться, что, как ни лестны слухи, они не передают вашей несказанной прелести, ибо лоб ваш белее лепестков жасмина, щеки нежнее и румянее яблоневого цвета, а губы... ах, ваши губы алее... алее весенних маков! — Тут его круглое лицо еще сильнее расплылось от удовольствия по поводу собственного красноречия.
— Я бы сказал, твои губы алее носа старого пропойцы! — прошептал Рейн, подходя и слегка наклоняясь к ее уху.
Неудержимая веселость заставила Арианну с силой сжать зубы, чтобы не расхохотаться в лицо гостю.
— А лоб белее брюха снулой рыбы...
На этот раз смех совсем было сорвался с губ. Чтобы прекратить эти бестактности, Арианна незаметно ткнула мужа кулаком в живот — и застала врасплох. Рейн закашлялся, выпучив глаза. У него был вид человека, который вот-вот задохнется, и на лице Симона отразилось живейшее беспокойство.
