Иногда так легко бывает обидеть самого дорогого тебе человека! Но так важно вовремя понять это. И от того, сможешь ли ты это понять, зависит каким станет твоё сердце.
– Таки́н! – женский голос окликнул темноволосого мальчишку, который испуганно крутил головой, ища в пёстрой ярмарочной толпе невысокую, привычную с детства фигуру и знакомые, родные янтарные глаза. Жгучая обида давно прошла, уступив место липкому страху, что он, Такин, остался совсем один среди незнакомых ему чужаков.
Но стоило только его имени взлететь звонкой птицей над людским гомоном, как страх тут же отступил, забрался обратно в свою глубокую нору. Такин вытер ладонями навернувшиеся на глаза слёзы и направился к матери.
Теперь ему было стыдно. Как мог он, сын воина, охранителя порядка, устроить
И отец, наверное, уже ждёт. Что ж кричать, упираться и слякоть разводить, как девчонка какая? Вон, прохожие на него все с неодобрением посматривают. А уж то, что ему холодной змеёй в сердце вползло, нашёптывая на ухо: «Всё равно по-моему будет!» – так вообще срамота! И мама расстроилась, смотрит на него и даже глазами не улыбнётся. Только, наверное, больно врезается в ладони тяжёлая корзина с закупленным.
Такин стоял, не поднимая глаз на мать, и молчал. Уши горели, как угли в костре.
– Идём, – сказала наконец она, перехватывая поудобнее ношу и взяв сына за руку. Мальчишка послушно вложил пальцы в посечённую белыми и багровыми от только что снятой тяжести рубцами ладонь, и ему стало стыдно вдвойне. Больше ни яркие краски, ни весёлый шум не радовали его. И даже продавец сладостей, призывно расхваливающий свои румяные кренделя и печатные пряники, не разбудил в Такине ни капельки ярмарочного настроения, когда всё видится удивительным и желанным. Так и шли домой сквозь городские улицы и пока открытые настежь ворота, не проронив за всю дорогу ни одного словечка.
– А-а-а, Светлая Голова, вернулся, наконец? – Отец в кожаных штанах и нижней полотняной рубахе сидел у окна их просторной горницы, что-то проверяя в своей тихонько позвякивающей кольчуге. Рядом с ним сидел незнакомый мужчина. И хоть голова его была снежной от седины, а сосредоточенное лицо будто шрамы изрезали морщины, ни у кого не повернулся бы язык назвать его стариком. Скорее уж старцем, которого, словно невидимый плащ, окутывал жаркий запах сухих трав. Он так же, склонившись над стальным полотном, неспешно, как-то рассеянно, перебирал узловатыми пальцами маленькие колечки по краю. Но при этом губы его шевелились, а глаза были закрыты.
– Добра тебе, отец Корай, – ровно сказала мама и отошла к печи.
– Ну, что? – улыбнулся отец Такину. – Рассказывай: что видел, где был?
Но мальчишка, негромко пробурчав «Добра вам, дедушка» и молча поклонившись отцу, прошёл мимо и скрылся за плотной занавесью, отделяющей почивальный угол от остального дома. Там, сняв чеботы, он залез на одну из лежанок и, накрывшись с головой расшитым покрывалом, затих.
– Такин? – вновь позвал отец, но не получив ответа, повернулся к жене. – Что это с ним?
– Пусть он тебе сам расскажет, – как-то уж очень спокойно ответила она и, разжегши огонь в печи, вышла из горницы. Негромко прошелестела отложенная кольчуга.
Такин не видел, как сначала старец, а потом и отец посмотрели в его сторону.
– Вижу я, не до гостей тебе сейчас, воин, – спокойно сказал старый травник. – Ну, да я уже закончил.
– Благодарствую, – ответил тот. – Посиди с нами, угостись. Мы как раз сейчас трапезничать будем.
