И потом, когда мы уже наконец достигаем постели, дела идут все так же медленно. Я пытаюсь применить силу, но Клеопатра, свернувшись калачиком и выставив во все стороны множество локтей, коленок и даже пяток, в корне пресекает мою попытку.
– Я не люблю, когда со мною грубо обращаются. Не разочаровывай меня, пожалуйста, – говорит она, когда я на секунду отступаю, чтобы перегруппировать силы. И мы вновь начинаем целоваться.
Наконец Клеопатра разводит плотно сжатые колени.
Войдя в нее, я оптимизирую размер своего полового органа. Это удается мне не сразу – оказывается, Клеопатре не нравится, когда фаллос слишком велик.
– Мне больно, – чуть слышно шепчет она.
– А так? – столь же тихо спрашиваю я, несколько укорачивая фаллос и делая его чуточку менее твердым.
Клеопатра не отвечает. Но судя по судорогам, сотрясающим ее живот и бедра, оптимум достигнут.
Не знаю, сколько оргазмов Клеопатра испытала, пока я ее раздевал, но на финишной стадии я насчитал пять.
– Все… Больше не могу… – просит она пощады. – А ты… Я совсем не нравлюсь тебе, да?
– Безумно нравишься! – говорю я и доказываю это, доведя до почти болезненного шестого оргазма и разразившись наконец своим.
Потом мы еще долго лежим в объятиях друг друга, изредка перебрасываясь ужасно глубокомысленными фразами, типа «Тебе было хорошо со мной?», «Безумно хорошо. Как ни с кем другим» «А тебе?»…
Эта фаза коитуса занимает неоправданно много времени, но, к сожалению, без нее не обойтись. Именно в эти минуты женщина благодаря довольно-таки примитивным химическим процессам, происходящим в ее организме, наиболее остро чувствует то, что у обывателей обозначается словом «любовь». А ради любви женщина готова на все…
Например, стать стукачкой.
– Поговори со мной, – просит Клеопатра, – Все равно о чем. Ты только не молчи, ладно?
– Знаешь, перед моим отделом поставили почти невыполнимую задачу – найти и обезвредить этого самого Заратустру, который учиняет безобразия в вирте. Я целыми днями мотаюсь по виртуальным, странам и страницам, устаю, как собака, даже в постели стал не так хорош, как раньше, а этот Заратустра всегда появляется там, где меня нет. Поможешь его поймать?
– А что ему за это будет?
– В общем-то ничего. Проведут беседу, при повторном нарушении отлучат на некоторое время от вирта.
– А что мне за это будет? – улыбается Клеопатра, и взор ее вновь затуманивается.
– Море любви. Аванс – прямо сейчас.
Глаза Клеопатры загораются радостью.
– Прямо сейчас? После того, что было?
– Тебе ведь понравилось?
– Безумно.
– Бармен, повторить! – щелкаю я пальцами и, отбросив простыню, вновь набрасываюсь на Клеопатру.
Не забыть бы потом выдержать паузу, полежать с нею, обнявшись и болтая всякие глупости. Чтоб крепче любила – а значит, и усерднее служила.
Часа через полтора, воспользовавшись тем, что Клеопатра вышла в ванную, я быстро обыскиваю ее номер, потом заглядываю в сумочку. Конечно, я не рассчитываю найти здесь какие-то документы – все личные данные зашиты в памяти теркома Клеопатры. Я мог бы воспользоваться своим служебным положением, составить ее фоторобот и отыскать основные сведения в базе данных «Граждане России». Но пока это не нужно. Мне просто интересно, чем Клео живет, чем дышит. Ничего интересного ни в номере, ни в сумочке я, однако, не обнаруживаю. Косметичка, прокладки, противозачаточные средства, флакончик духов… И билет на поезд! На послезавтра, до Смоленска, отправление в девятнадцать двадцать пять.
Значит, моя любимая меня скоро покинет, и мы будем встречаться с нею только в вирте.
Что ж, меньше мороки. Этот реал-секс так изматывает… Почти так же, как виртаин.
Опаснее оказалось быть среди людей, чем среди зверей, опасными путями ходит Заратустра. Пусть же ведут меня мои звери!
…Но не все в Игре устраивало мальчика, и он захотел изменить некоторые ее законы. У него наконец-то появилась хоть какая-то цель, и отец обрадовался этому. Ибо справедливо полагая, что лучше стремиться к ложной цели, чем не стремиться ни к какой…
