– Я хорошо тот разговор помню. Она тогда власть глистами обозвала, и про корову, у которой вымя оторвали, но доить не перестали – тоже понравилось. А я представляю нашу родину исключительно в виде юной женщины, – Панк стыдливо скрылся за занавеской и закопошился там как моль-переросток, – А правительство в виде двух. Нет! Трех мужиков, которые ее, нашу родину, трахают. А в это время, их приспешники, вырывают зубами из ее юного упругого тела, куски мяса. И кровь течет по их мордам.
Панк выглянул с другого края занавески и громко чихнул, издав почти собачий лай с примесью отчаянного вопля апачей. Он всегда так многогласно чихает. Даже голуби с крыши валятся, если дремали.
– Как-то порнографически ты нашу родину изобразил, – засомневался Вова, – Групповой секс с каннибализмом в придачу. Хотя в этом что-то есть. Пока одни удовольствие получают, другие ее до скелета обгладывают.
Вовино воображение рисовало красочные картинки. Никакого отношения не имеющие к родине и правительству.
– Молодое сочное тело, в которое вонзаются зубы… ну, в общем, как-то так, – посмотрев на меня, закруглился Панк.
– Про глистов тоже было ничего. Еще лучше про молоко из оторванного вымени.
– Не нравится – сам придумывай! – если Панк решил психануть, его уже не остановишь, – Вот я расскажу Николаю Копейкину, он вмиг картину нарисует! Он мне еще спасибо скажет. Он мне даже нальет. А ты – иди ты со своими глистами! И вымя свое тоже себе оставь! Копейкин глистатую корову с оторванным выменем ни за что писать не станет! Он – гений! Ты видел его шедевр – «Мать – это святое»?
Кто такой Копейкин я знать не могла и, скорее всего, никогда не узнаю. Но возможность нарисовать картину, придуманную Панком, меня поразила.
Вова вовлекся в дебаты и на пару минут совсем забыл обо мне.
– Ты тут мне совсем мозг запудрил. А самое страшное знаешь что? Что они хотят, чтоб мы думали как они, мечтали стать такими как они, чтоб мы из кожи вон лезли, чтоб на них стать похожими.
– Я тоже – гений! – вдруг заявил Панк и загрустил.
– Ты – пустое место, – вдруг окрысился Вова.
– Фигня, природа не терпит пустоты, – беззаботно ответил Панк.
– В твоем случае потерпела. И вообще – если ты гений, значит пиво тебе не нужно. Гений – это дух, – Вова открыл пакет и в ужасе отшатнулся. – Ты, бздюк немерянный, ты что в дом принес, падла?
От Вовиной ярости даже воздух стал звонким.
– Эээ, кажется, я пакеты перепутал. Щас поменяю. Я мигом.
Намылив руки, Вова долго отмывал их с непонятной злобой. Словно отпечатки пальцев хотел стереть.
– Совсем сдурели. Дохлятину в дом принесли.
– Зато без ярко-зеленого табурета, – хихикнула я.
– Причем здесь табурет? – психанул Вова, напрочь забыв про признаки отравления крысиным ядом.
– Ну, ее же сначала отравили. Наверное.
– Это вряд ли. Насколько я понял, ей шею свернули. Хотя это весьма проблематичное мероприятие. Кошки верткие.
Я не стала выяснять, откуда у Вовы такое познание в отношении умерщвления кошек.
– Ну и народ тут живет! – радостно сообщил Панк, – Еду не сперли. А кошку я поглубже закопал. Никто не отроет.
На пол упал шуршащий пакет с едой.
– И ты думаешь, что теперь это можно есть? – Вова воззрился на него как на мусор.
– С каких это пор ты стал такой брезгливый? Не узнаю тебя, брат. Еда нетронутая. Она, можно сказать, только что из кафешки за углом. Свежачок, в отличие от кошки. А кафешка вполне цивильная. Там такие девочки работают – богини.
Я знала, про какое кафе он говорит. Сама туда захожу. Изредка. Там дорого очень. Интересно, откуда у Панка деньги?
– Иди, мойся, помоечник, – высказался Вова и полез в пакет.
– Зачем?
– Так надо.
– Тебе надо, ты и так, – невразумительно ответил Панк.
В пакете оказались те самые слоеные булочки с фруктами и корицей, которые я так люблю! И еще там были такие – с белой помадкой, похожие на кренделя. Ммм, как они мне нравятся!
Все невзгоды ушли на второй план. На некоторое время. Потом позвонил Дэн.
– Привет. У меня вопрос. На кого твоя квартира записана? Я тут подумал – все дело в ней. Ты подумай хорошенько и с юристом посоветуйся. У меня все хорошо. Пока! – он высказался со скоростью пулемета и отключился.
Рассказав Вове и Панку про предположение Дэна, я начала вспоминать. Вроде бы квартира сначала была бабушкина и деда. Точнее – сначала дедушкина и его родителей. Потом – общая. А вот потом мама меня куда-то водила за руку, мы подолгу томились в злобных очередях и я подписывала какие-то бумаги. Это дело называлось приватизация. Но я особо не вникала. Мне все эти ходынские митинги казались полным надувательством и идиотизмом.
– Наверное, на меня, – я почти была уверена в своей правоте.
Однако никак не могла вспомнить, куда делась папка со всей этой бумажной лабудой. Я ведь только коммунальные счета в лицо знаю. Про остальное как-то не думала.
– Если она твоя, то жди гостей. Не сразу, конечно, но они объявятся. С заманчивым предложением, – усмехнулся Вова.