Виктор был немногословен, в движениях нетороплив, крепкого, прочного сложения, с широкими плечами и такими большими, мускулистыми руками, о которых сам говорил, что они у него «как лопаты». На первый взгляд он казался несколько хмурым — вероятно потому, что улыбался редко, лишь тогда, когда его действительно что-то радовало или смешило, но в такие минуты хорошел необыкновенно, и вдруг становилось ясно, что он красив и глаза у него голубые и чистые, как у ребенка.
Черноволосая тоненькая Ирина обладала поразительной подвижностью: придя домой, она носилась по комнатам с пулевой быстротой. После работы она переодевалась в тренировочный костюм и выглядела в нем совсем юной и похожей на гимнастку. Хваталась она сразу за множество домашних дел, не слишком, впрочем, огорчаясь, если не успевала все довести до конца. Ее интерес к жизни был жаден и неистощим, все интересовало ее: книги, искусство, спектакли в московских театрах, куда она успевала попасть, знакомство с новыми людьми… Впечатления, переполняя ее, как бы выплескивались через край, она увлеченно пересказывала их мужу, останавливаясь перед ним на ходу и держа в руке школьную тетрадку или кастрюлю для супа. Муж слушал ее, отложив в сторону газету, но вдруг глаза его становились отсутствующими, он уходил в свои мысли, и тогда Ирина, смеясь, кричала ему:
— Алло! Ты трубку еще не положил?
— Что ты! — отвечал он поспешно. — Говори, пожалуйста, я все слышу…
У них было двое детей: Маша, старшая, училась в первом классе, пятилетнюю Настеньку водили в детский сад. Однажды вечером я увидела, как девочки перед сном сами стирают свои чулочки. Пыхтя от усердия и расплескивая мыльную пену, они терли в тазиках маленькие, как у гномов, носочки и чулки; выяснилось, что делают это они каждый вечер и приучил их к такой обязанности не кто иной, как отец. Я заметила, что Ирина, искоса поглядывая на дочек, с явным трудом удерживалась от вмешательства, но все же вытерпела, пока девочки довели свое занятие до конца.
Вы, наверное, заметили, что если в семье что-то не ладится, то даже посторонний человек, придя в дом, ощущает скопившееся в нем напряжение, и гостю становится не по себе. От каждого слова мужа и жены, даже от брошенных ими друг на друга быстрых взглядов порой как бы возникают тайные, грозные электрические разряды, за которыми угадывается будущая буря. В каждой семье есть свой микроклимат, и не дай бог, как говорится, если он постоянно насыщен напряжением, если любой повод, любой незначительный поступок или случайно оброненное слово могут вызвать «короткое замыкание», губительную вспышку…
Микроклимат семьи Соколовых был мягок и ровен, в их доме легко дышалось. Я всегда уходила от них с чистым чувством тепла и уюта, все у них было согласно и свежо. В характерах Ирины и Виктора было немало острых углов, но они как будто даже не пытались эти углы сглаживать: каждый оставался самим собой и принимал другого таким, какой он есть. Пожалуй, это и было самое главное, что бросалось в глаза. Специальности их были совершенно различными, и однажды Виктор, поддразнивая Ирину, с серьезным видом рассказывал мне, как она его спрашивает: «Витя, сейчас в поле надо поднимать пар или опускать зябь?» Ирина только смеялась этому: «Чем байки выдумывать, прочти лучше наизусть стихотворение Ахматовой. Ведь ни одного не помнишь, темный ты человек…» При всем том было видно, что работу друг друга они уважают и ценят, и это было важней всего.
Незадолго до отъезда я как-то сказала Ирине, что вечера, проведенные в такой счастливой семье, будут вспоминаться мне часто. Лицо Ирины неожиданно стало очень серьезным.
— Да, мы с Виктором счастливы, — сказала она медленно и тут же, на всякий случай, постучала по деревянному столу, «чтобы не сглазить». Помолчав, она неуверенно добавила: — Вы будете сегодня вечером свободны? Я давно думала показать вам… Словом, мне хотелось бы к вам зайти.
На улице дул сильный ветер. Ирина пришла ко мне раскрасневшаяся, принеся с собой запах молодой яблочной свежести. Казалась она непривычно стеснительной, неожиданно задумывалась и умолкала, что было ей совершенно несвойственно, и, наконец, вытащила из сумки завернутый в целлофан пакет.
— Вот, — сказала она, смотря мне прямо в лицо. — Это письма моей мамы. Она писала их с первого года моего замужества, когда я уехала из дома. Я не сразу решилась дать их вам, но мне кажется… Словом, прочтите, они вам многое расскажут лучше, чем я.
Сквозь прозрачную обертку виднелась плотная пачка листков. Ирина ушла, а я долго сидела и смотрела на письма, не в силах взять их в руки: за всю свою жизнь читала я лишь одни материнские письма — те, что писала мне моя мать, — и само сознание, что сейчас я прикоснусь к чужому материнскому сердцу, вызывало чувство, близкое к смятенью. Наконец я раскрыла первый листок и уже не могла оторваться, пока не дочитала все до конца.
