— Наверное, ничего она о себе и не рассказала. А ведь у нее знаете какая жизнь была? — Сергей покачал головой. — Целый роман! Когда она еще в пятом классе училась, с ней на парте сидела девчонка, Фросей звали. И не то чтоб они закадычные подруги были, а так, больше по соседству. И случилось с этой Фросей вот что. Нашла она в степи в канаве какую-то блестящую штуковину, повертела в руках, поковыряла и решила камешком стукнуть, чтоб открыть. Только ударила — запал и взорвался! Секунда одна — и вместо веселой маленькой девчонки лежит в степи несчастная слепая, лежит и незрячими кровавыми глазами в небо смотрит… — Сергей помолчал. — И стала моя Катя для этой Фроси и поводырем, и глазами ее, и учителем, и памятью. В школу водила и из школы, каждый день после уроков шла к ней заниматься, уговаривала, когда та отчаивалась, молчала, когда та была несправедлива, отказывалась, когда та просила ее отдохнуть. И так не день, не два, а почти шесть лет, пока слепая кончила школу с золотой медалью и отца ее перевели в другой город. В это время Катя поступила на работу в автобазу. Тут мы с ней и познакомились. И вот какая случилась история… — Сергей задумался. — Пригласил я ее первый раз в кино. Сидим рядышком, веду я интеллигентный разговор — про один фильм, про другой… Вижу, Катя моя жмется, краснеет и помалкивает. Вспомнила какую-то допотопную картину и опять молчит. Ну, думаю, пропал я! С виду-то девушка ничего, а на деле — дремучая тайга… И тут выяснилось, что она за эти шесть лет всего несколько раз в кино заглянула. Как-то, говорит, совестно было. Рассказала она мне все это и вдруг носик свой вздернула: «Только вы, пожалуйста, не думайте, говорит, что я ангел! У меня, между прочим, ужасный характер, и я очень даже злая! А кино я просто не люблю». Смотрю я на нее и думаю: «Знаю я, какая ты злая! Я тебя, такую злую, по всему свету искал». — Он улыбнулся. — Вот так и живем. Уже три года.
Пока они разговаривали, степная тропа перешла в асфальтовую дорожку, почерневшую и мягкую от зноя. Началась улица, ее рассекала зеленая линейка молодых тополей. Голубой автобус со стеклянной крышей медленно вывернул из-за угла. Витрина киоска пылала пожаром солнечных лучей. «О, голубка моя…» — запел в рупоре радио женский голос… Молодой город дышал и шумел в степи, и Сережа с Миладой вступили в него, держась за руки, словно дети.
Навстречу Миладе и Сергею шли шахтеры с мокрыми после душа волосами, спешили молодые плечистые ребята, по-видимому ученики. Кончила работу смена, все возвращались домой. Глаза шахтеров были обведены неотмывающейся тонкой черточкой угольной пыли и от этого казались большими и очень блестящими, словно их тронула рука театрального гримера. Такая же легкая темная растушевка была и вокруг глаз учеников. Может быть, поэтому все, кто поднялся сейчас из глубин шахты, чем-то походили друг на друга, словно это шла огромная семья: деды, отцы, сыновья.
Сережу поминутно окликали, или здоровались с ним, или задерживались возле него, чтобы поговорить на ходу. По материнской гордости, Миладе уже казалось, что его знают здесь все. Сергей чинно шагал, по-прежнему держа ее за руку, и словно нехотя останавливался, но Милада понимала: ему приятно, что они идут сейчас рядом, приятно, что она видит, сколько людей знают его в этом шахтерском городе. И не только знают, но многим он нужен, многим есть до него дело.
Поток людей, возвращающихся домой после работы, все густел.
Одни шахтеры шли молча, степенно опустив тяжелые руки, но больше всего было таких, которые на ходу что-то обсуждали, перебрасывались веселым словцом, крепкой шуткой. Эта ежедневная встреча людей, связанных общим трудом, ежедневное совместное неторопливое возвращение после работы было своего рода филиалом рабочего клуба, когда каждый знал, что встретит здесь товарища, может на ходу обсудить дела, о которых еще не успел поговорить.
Чувство приподнятости и какого-то спокойного доброжелательства друг к другу витало над этим человеческим потоком, ровно и мерно струящимся через площадь. Это чувство знакомо каждому шахтеру, когда после работы под землей, после многочасового глубоко скрытого душевного напряжения, которое всегда испытывает человек, ощущая над собой огромную тяжесть пластов земли, поднимаешься на поверхность и видишь над собою прежнее высокое светлое небо.
— Я отдохну, Сережа… — сказала Милада, хотя не чувствовала ни капельки усталости. — Я посижу здесь на скамеечке, а ты пока поди поговори…
Сережа подвел ее к скамейке и усадил так осторожно, словно Милада была сделана из фарфора. Он отошел на два шага и тотчас же стал частью этого потока, продолжающего двигаться через площадь. Он вошел в него сразу так естественно и живо, как бывает только тогда, когда это является для человека привычным и необходимым ему состоянием.
Сидя на скамейке, Милада вглядывалась в людей, проходящих мимо.
