Это яростное восклицание Генриха было таким неожиданным, что. она вздрогнула. Одно долгое мгновение ей казалось, что она видит, как его черты исказились от ненависти, сделавшей его безобразным и похожим на животное. Александра моргнула, и неприятное видение исчезло. Она сглотнула и в замешательстве задвинула эту картинку подальше.
– Вацлав пытается проникнуть в тюрьму, где целые дни напролет проводит моя мать, и предостеречь ее.
– Александра! Послушай меня. Сегодня же вечером мы должны бежать в Пернштейн!
– Но… но я… я же не могу сейчас бросить маму и братьев…
– Твоя мать сама о себе позаботится. Или ты хочешь, чтобы тебя бросили в тюрьму?
– Нет, но…
– Или ты считаешь, что смотрители не станут тебя трогать, когда ты там окажешься? Неужели ты считаешь, что кому-то есть дело до того, что они сделают с тобой, членом семьи государственного изменника и дочерью вора?
– Но… моя мать…
Генрих схватил ее за руки повыше локтя. Его лучезарные синие глаза были полны беспокойства о том, что…
Кто-то может навредить ей, и ярость, от которой все еще горели глаза Генриха, относилась исключительно к бездонной злобе Себастьяна Вилфинга. Александра заметила, что ей стало холодно. Генрих притянул ее к себе. У нее возникло ощущение, будто это спрут протягивает к ней свои щупальца, и она невольно сжалась. Но уже через несколько секунд все сомнения и наполовину поднявшие голову подозрения исчезли в бешеном стуке ее сердца, вызванном его прикосновением. Она прижалась к нему.
– Твоей матери, – заявил он, – совершенно ничего не угрожает. Однако нет никаких сомнений, что за тобой они непременно пришли бы. Неужели ты хочешь причинить себе боль – или своей матери, которая вынуждена будет смотреть, как они.
– Прекрати, – сдавленно произнесла Александра.
– Извини.
Она отстранилась от него и тихо сказала:
– Я все подготовлю к поездке.
– Ни в коем случае не оставляй записок. И ничего не говори Себастьяну Вилфингу!
– Но что тогда моя мама должна…
– Мы передадим ее одно сообщение, когда доберемся до Пернштейна.
– Я не могу поступить с ней вот так!
– Любимая, с сегодняшнего вечера мы – беглецы!
Сердце Александры запылало от счастья: он сказал «мы»!
– У меня есть идея. Леона, старая мамина няня, уже несколько недель живет у нас. Она чуть было не умерла, но в последнее время дела у нее идут все лучше. Она говорила, что хочет домой. Себастьян собирался выставить ее за дверь, когда она даже еще встать не могла. Я скажу ему, что провожу ее домой. Тогда моя мама по крайней мере будет знать, что я не исчезла бесследно.
Девушка заметила его нерешительность, но приписала ее неожиданности своего предложения.
– Откуда эта старушка?
– Из Брюна.
– Это слишком близко к Пернштейну.
– Мы либо берем ее с собой, либо вообще никуда не едем, – услышала она собственный голос.
Генрих внимательно посмотрел на нее, а затем неожиданно улыбнулся. У нее перехватило дыхание. Неужели она действительно была так резка с ним? Неужели она практически выдвинула ему ультиматум – ему›хотевшемулишь, чтобы у нее все было хорошо? Если она заденет его за живое и оттолкнет от себя, кто тогда станет ей помогать? У нее ведь нет никого, кроме него.
«Если он действительно любит тебя, ты ничем не сможешь оттолкнуть его», – произнес голос в ее голове, но Александра отмахнулась от него.
– Леона не будет нам обузой, – поспешно добавила она.
– Я уверен, что найду с ней общий язык, – ответил Генрих. Улыбка его стала еще шире, и она снова поддалась обаянию этой улыбки и растаяла от любви к нему.