– Библия дьявола МЕРТВА! – проревел Киприан и пожелал, чтобы это было правдой.
– НЕ-Е-ЕТ!
Александра закричала. Сердце Киприана сжалось. Не отдавая себе отчета, он резко обернулся, собираясь поймать дочь, если она упадет. Разумеется, это была безумная идея. Девушка упала бы с высоты более чем в десять человеческих ростов; они оба нашли бы смерть, попытайся он поймать ее. Но это не остановило Киприана, решившего, именно так и поступить. У него появилась отчаянная надежда, что, возможно, в последний момент он резко повернется и смягчит ее падение своим телом. Если он неправильно оценил ситуацию в центральной башне…
– Убей их! – проревел новый голос. Это был Генрих. Он встал на ноги и, шатаясь, побрел через импровизированную, арену. Агнесс попыталась загородить ему дорогу, но на его стороне была неожиданность.
Генрих оттолкнул женщину и рванулся к центральной башне, где находилась комната с подъемным механизмом. Он захлопнул дверь и задвинул изнутри засов.
Александра снова закричала.
Андрей, Вилем Влах и городской казначей земли Моравии Зигмунд фон Дитрихштейн вошли на мост одновременно с двумя солдатами. Кассандра обернулась и вызывающе посмотрела на них. Затем она толкнула Александру спиной на перила, и та уже настолько свесилась над пропастью, что, казалось, вот-вот опрокинется, если женщина в белом отпустит ее. Александра кричала от страха.
– Прекратить! – рявкнул Дитрихштейн.
Солдаты, которым больше не нужно было двигаться беззвучно, оставили свои луки и взялись за мушкеты. Кассандра тупо уставилась на них. Ее красота поразила Андрея в самое сердце. Это была красота лесной кошки, которая вызывает восхищение даже тогда, когда бросается на охотника. Внезапно его взгляд наткнулся на лежащего рядом с перилами рыжеволосого парня, из тела которого торчал арбалетный болт. У Андрея подкосились колени.
– Сдавайтесь! Мои люди заняли центральную башню и сейчас проникнут в замок. У вас нет ни единого шанса.
О господи, это действительно Вацлав!
Андрей, забыв обо всем, о чем они говорили с Вилемом и городским казначеем, бросился вперед.
Лицо Генриха было одним сплошным комком глухой боли. Череп как будто раскололся надвое. Тяжело дыша, он прислонился к двери и положил руки на засов. Его пальцы дрожали. Он ждал, что в любую минуту удар снаружи отшвырнет его от двери. Какое-то время она продержится, ведь изначально ее поставили сюда, чтобы противостоять нападению извне. И все же что он мог сделать в этой ситуации? Из комнаты с подъемным механизмом не было доступа к верхним этажам, имелась только одна дверь – та, к которой он прислонился. Им просто нужно было расположиться лагерем снаружи и ждать, пока голод и жажда не выгонят его из убежища.
Ноги у него подкосились, и он сполз вниз по двери. В его мозг неумолимо проникала мысль, что он проиграл. От страха ему стало плохо. Что они учинят с ним? Взгляд молодого человека упал на машину, и его передернуло. Он совершил поступки, в тысячу раз более ужасные, чем Равальяк, а ведь какой кошмарной была смерть приговоренного! Он, Генрих фон Валленштейн-Добрович, совершил убийство, опозорил свое имя, злоупотребил доверием. Если ему очень повезет, они просто убьют его на месте. Если же он окажется в руках правосудия, то его приговорят к поездке на повозке для осужденных на казнь. А затем палач будет вырывать раскаленными щипцами куски мяса из его тела и медленно погружать его в котел с кипящим маслом, который будет стоять на эшафоте. Генрих жалобно застонал от ужаса и попытался сглотнуть, но в горле пересохло. Он впился взглядом в слипшиеся клочки волос зажатые, как старое сено, между валиком и направляющим желобом. Генрих вспомнил о криках, об обнаженных телах извивающихся в путах, о собственном сожалении, что механика настолько груба, что ему не удается ощутить сопротивление кожи головы, которую он срывал кусочек за кусочком продолжая поворачивать рукоять. Генрих в ужасе заткнул себе рот кулаком, когда почувствовал, как, несмотря на весь страх перед смертью, который он испытывал, его член встал, стоило ему вспомнить об этом сладострастном часе наедине с подъемным воротом и крестьянской девкой. Капающий со лба пот жег его опухшие глаза.
О чем он думал, когда лежал вместе с Кассандрой?
Он покойник.
Он благословен.
Он закричал. Неправильно. Он проклят.
Снаружи раздались хлопки нескольких выстрелов. Это заставило Генриха вновь вскочить на ноги. В панике он, спотыкаясь и падая, заметался по тесному помещению. Что ему делать? Что ему