– А мне-то какое до этого дело? – Она вскочила. – Совсем недавно Себастьян сказал мне, что мама будто бы согласилась на то, чтобы он унаследовал долю отца. Так чем же они там, в спальне, занимались?!
– Один из них, похоже, не получал от процесса никакого удовольствия.
– Если речь идет о том, кому потом пришлось бежать к цирюльнику, чтобы обработать свои раны, то, без всяких сомнений, роль обиженного досталась Себастьяну Вилфингу. – Александра только сейчас поняла, что она сказала. Девушка опустила голову. – Я, честно говоря, даже не знаю, что мне и думать.
Генрих, глядя на нее, почувствовал, что вновь попал во власть ее чарующей красоты и одновременно ощутил возбуждение, оттого что она полностью доверилась ему. Его охватила такая острая потребность, что ему пришлось поерзать в постели, чтобы унять ее. Он мог бы уже несколько недель владеть ею, но все откладывал, придумав невысказанную, но висящую в воздухе отговорку, что здоровье к нему еще не вполне вернулось. На самом деле он берег Александру для одного-единственного акта, в котором она нашла бы смерть. Коснись он ее раньше, и о неземном удовольствии можно было не мечтать. Генрих упорно отодвигал мысль, которая иногда всплывала у него в мозгу, заглушал внутренний голос, боязливо нашептываю Щий ему, что он, скорее всего, не сможет убить ее, если они станут близки еще до запланированного действа.
В течение последних дней он часто вспоминал Равальяка. Ведь все началось именно с казни Равальяка. Генриху казалось что эта история с Александрой рано или поздно кончится. Если бы ему удалось превратить девушку в жертву и совладать с ее невинностью, любовью и верой в него, тогда бы никаких сомнений в том, что Генрих фон Валленштейн-Добрович именно тот человек, каким он
– Что такое «равальяк»? – спросила Александра.
– Гм?…
– Ты прошептал «равальяк», – сказала она, – или что-то в этом роде.
Генрих пораженно уставился на нее.
– Равальяк, – ответил он после паузы, – убил французского короля. Это было восемь лет назад. Его звали Франсуа Равальяк.
«Резче-резче-резче», – охала рядом с ним мадам де Гиз. Он слышал тяжелое дыхание французского дворянина, который трудился над ней. Мадемуазель де Гиз, в тот момент партнерша Генриха (он предчувствовал, что скоро они снова поменяются – у француза, похоже, не хватало сил, чтобы удовлетворить ту похоть, которая в огромных количествах обитала в пышном теле мадам де Гиз), жалобно стонала, когда он сжимал ее тугие груди и вонзался в нее с такой силой, что у него уже болел член. Мадемуазель де Гиз, четырнадцатилетняя девица, была так же плотно сбита, как и ее мать, и Генрих отчаянно боролся с растущим желанием отхлестать ее по голому заду и потянуть за волосы. Она была мокрой от пота, такой же скользкой между ногами, как бочонок масла, и яички Генриха хотели побыстрее разрядиться, но он со сверхчеловеческим усилием сдерживал эякуляцию. Кровь шумела у него в ушах. Тем временем с площади, где приговоренный предавал душу Божьей милости, доносился тонкий, надрывный голос а смрад горящего мяса и серного огня все сильнее проникал через открытые окна.
Генрих невольно застонал.
– Твоя рана снова болит? – встревоженно спросила Александра и провела рукой по его лбу.
Отец Геника, старый Генрих, послал своего единственного сына на чужбину, чтобы он смог там перебеситься. На самом же деле мотив этого поступка нужно было искать в том, что он не доверял цинику, в которого с годами превратился его отпрыск, считавший одинаково нелепыми и католиков, и протестантов. Уже тогда старик строил планы, собираясь организовать типографию в своих владениях, чтобы распространять вдохновляемые католиками провокационные листовки против кайзера. Генрих-младший не особо опечалился из-за того, что должен покинуть родной дом. Он понимал, что связи доведут его до самого Парижа, к дому де Гизов, и что чем дальше он будет от проблем Богемии, тем лучше.
Сначала Генрих воспринимал внимание мадам де Гиз, бывшей лишь немногим моложе его матери и строившей ему глазки, как комплимент. Она не отвечала его вкусам, но он был молод, обладал красотой воинственного ангела, а в мире, полном женского мяса, на каждую толстую старуху, желавшую позабавиться, приходилось пятеро стройных мальчиков, которые отпихивали друг друга, стремясь стать следующими. И если мадам де Гиз, столь опытная в топтании матрасов женщина, поддалась обаянию и любовному искусству Генриха, то он, пожалуй, мог гордиться собой.
Когда юный Валленштейн-Добрович прибыл в Париж, король Генрих IV был уже мертв, а процесс против его убийцы Франсуа Равальяка, школьного учителя из провинции, щел полным ходом. Через две недели после убийства приговор бы вынесен, и Генриха пригласили поглазеть на казнь из окон дворца де Гизов.
– Геник!..
