Филиппо задавался вопросом, заметил ли хоть кто-нибудь горькую иронию в том, что перевод в римский квартал, где находились самые древние христианские церкви и где Петр, спасаясь от солдат Нерона, повстречал Иисуса и, пристыженный, повернул обратно, для современного служителя Церкви означал наказание, причем достаточно суровое? Когда Филиппо впервые очутился в теперь уже своей церкви, он затолкал подальше лежащий на поверхности вопрос о том, каким образом ему удалось навлечь на себя подобное наказание.
Он стоял у входа в совершенно темный зал, отбрасывая длинную тень на неровный каменный пол и пытаясь не задрожать под ледяным дуновением, идущим из глубин его души. Когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что новая родина представляла собой древнюю однонефную церковь, на стенах которой капли воды воевали за господство с остатками фресок, пустое помещение с полностью теряющимся в темноте алтарем. Он опустил глаза и понял, что имел в виду
В полу церкви, возле входа, была вмонтирована керамическая плита с отпечатками ног. Говорили, будто их оставил сам Иисус Филиппо, который в течение нескольких дней, прошедших от увольнения из Ватикана до получения назначения, узнал о своей новой общине больше, чем
Возможно, – так он думал первые несколько дней – то, что его отослали именно сюда, а не куда-то еще, было знаком судьбы; В народе его церковь называли еще «церковью квовадис», поскольку бегущий из города Петр, повстречав Господа – якобы как раз в том месте, где сейчас находится церковь Филиппо, S спросил его: «Domine, quo vadis?»[15] А Иисус будто бы ответил – как подозревал Филиппо, навевающим тоску тоном: «Я иду в Рим, чтобы меня там опять распяли!»
Он опустил взгляд и понял, что уже переступил порог, очутившись прямо во вмятинах, предположительно оставленных самим Господом. В отличие от Петра, повернувшего назад после встречи с Иисусом, чтобы выполнить свое предназначение, у Филиппо по-прежнему не было никакой цели. Было ли место, на котором стояла церковь, святым или нет, – в любом случае просветления он так и не дождался. Он вошел в церковь, посмотрел на согбенные фигуры обремененных грехами прихожан – смиренных, желающих исповедаться – и опустился на скамью в исповедальне.
Что касается веры простых людей, то Филиппо вынужден был признать: прегрешения, просачивавшиеся во время исповеди через решетчатое окошко в его крохотную, ледяную и неудобную келью, были точно такими же, как и у высших чинов папской курии, только овечки Филиппо выглядели при этом менее элегантными. Избитые супруги (в случае с прелатами – избитые шлюхи), разумеется не получавшие в качестве компенсации никаких драгоценностей; мешочек с монетами, срезанный с пояса соседа, которому после этого события больше не на что было купить еды, чтобы накормить семью (в случае с епископами – добро соседней епархии, незаконно присвоенное вследствие подделки документов); изнасилование, содомия и развращение детей. У Филиппо уже не единожды возникала насущная потребность выбежать из исповедальни и освободить желудок от его содержимого, желательно прямо в фальшивые отпечатки ног Господа, а затем возопить: «Господи, обрати взор свой с небес и увидь: вот она, квинтэссенция христианства, то, чему ты позволил быть! А теперь попробуй пройти по этой блевотине, как Ты прошел по озеру Галилейскому!»
Естественно, Филиппо не делал этого, разве что только в сердце своем.
Внезапно до его слуха донесся шепот, и он вздрогнул от. неожиданности:
«Исповедуюсь Богу всемогущему, святой Деве Марии, святому архангелу Михаилу, святому Иоанну Крестителю, святым апостолам Петру и Павлу и всем святым…»
Филиппо так четко услышал паузу, что его охватило беспокойство.
«…и тебе, Отче».
– Говори, сын мой, – прошептал Филиппо.
– Я принимал участие в краже, – произнес человек перед окошком исповедальни.
– Господь говорит: «Не кради».
