Море не отвечало глупому парню. Оно приводило волны, и волны шумели: шу! шшу! шшш-у-у!
У моря был свой, особый счет часам и векам.
«Возле Алчака, в бухте. На дне».
Артемида стал писать загадками.
Поля разгладила ладонями записку и посмотрела на старика сфинкса. Было жарко. От зноя бока у сфинкса посветлели, почти слились с небом.
Море было зеленое. Оно и на глубине было зеленое. Поля нырнула и не достала дна.
У берега между камней плавал мужчина в маске. Он ловил крабов и относил на скалы жене.
— Дяденька, дайте мне маску. Мне только разочек нырнуть, — попросила Поля.
— Возьми, — сказал мужчина. — Можешь нырнуть хоть три разочка.
Рыбы — серебряные, пестрые, серые, как тени, — разбежались в стороны. Все глубже, глубже…
Дна нет.
Вода прижала маску с такой силой, что заломило переносицу.
К солнцу!
Рывок, рывок! Где же оно? Еще рывок! А солнца все нет. Неужели… Рывок! Вот оно! Солнце и воздух. Целое небо воздуха.
Поля подплывает к камням. Отдыхает.
— Мне еще два раза! — говорит она мужчине.
Тот смеется.
И опять неудача. Неужели Артемида обманул? Можно ли тут достать дно? Поля возвратила маску.
— В маске больно, — говорит она. — Давление.
Артемида не обманул. Зеленые сумерки расступились. Серое дно. Яркие белые камни. Камни сложены в буквы. Буквы сложены в слово. Слово это — ее имя: Поля. И рядом, под одиноким камнем, красные канны.
Поля бродит с Лоркой по пляжу. Артемиды нет. Он не приходит четвертый день. А завтра надо уезжать.
Автобус сделал круг и вырвался на шоссе. На пустой площади одинокий старик в темных больших очках. Один.
За окном горы. Вертолет на небе. Лорка задремала. Скучно. Поля вертится, оглядывает пассажиров. На переднем кресле сидит важная умная старуха. Она важно и громко разговаривает с другой умной старухой.
— Трудно себе представить, — говорит она, — что две тысячи лет назад здесь жили доблестные скифы, что где-то здесь, на берегах Эвксинского Понта, произошла трагедия прекрасной Ифигении… Поля веселится. Уж как этой старухе хочется показать, что она умна! Все трудные слова вспомнила.
Поля забывает старуху и думает о Свердловске. Скоро у Нинки Прохоровой день рождения. Ей надо подарить сарафан. В прошлом году она говорила, что Поля не научится шить.
Степь началась…
Лежал я на берегу Дубенки. Есть такая темная лесная речка. Их у нас в России, таких речек, может, сто тысяч. В каждом лесу, в каждом лугу — своя.
Лежал я, не думал ни о чем. Вечер был спокойный. Тишина была. Вдруг — плеснуло! Будто рыба метровая хвостом по воде ударила. Удивился я: откуда ей взяться здесь?
Смотрю, скачет лягушка. Прыжки саженные, сама чумовая, хлопнулась в траву — и ни звука. Посмотрел на воду и все понял. Плывет у самого берега уж. Осторожно плывет, одна голова наружу. Кувшинка на черной ножке.
Вот и все происшествие. Они на Дубенке редко бывают. Плеснет где-то — и опять тишина.
Я шел по лесу. Было пасмурно. И вдруг между деревьев ярко засветилась поляна. Я растерялся — солнца не было, а поляна солнечная!
Но тут стало все понятно. За поляну я принял озеро. Оно сплошь заросло листиками болотной травы. Листики были желтые, и озеро было золотое.
Обманувшись, я разочаровался, а потом обрадовался.
Солнца нет, а поляна — солнечная!
У Каляны правая нога была тоньше. Он ходил с палкой, хорошо учился и любил сказки.
Возле деревни росла сосна-ведьма. Она была красивая и все ее любили.
Каляна заканчивал шестой класс. Май был зеленый. Девчонки перестали носить платки и выдумывали городские прически, которые сердили учителей. В эти дни Степанова подсунула Каляне записку, где были всякие глупости. Он не любил думать о себе, но когда девчонка написала «про любовь», Каляна стал думать о тонкой ноге каждый день. И он придумал что-то.
В сумерки Каляна стал уходить к ведьме. Она росла за ржаным полем, возле дороги у леса. Прямой ствол ее, поднимаясь метра на три от земли, переходил сразу в два десятка гибких вершин, которые росли вверх, распуская во все стороны сучки с густыми ежами иголок. Хвоя была темная, короткая, не как на других соснах.
Каляна выпросил у лесника мази от комаров и каждую ночь спал возле ведьмы.
