Сначала борьба была с самим собой. Кем он хочет быть и как ему найти истину, которая его удовлетворит? Он был воспитан в 350–360-е годы в захолустье Северной Африки. Его отец Патриций (о котором Августин говорит мало) не был христианином. Его мать Моника – пусть не очень образованная, но глубоко набожная женщина, принадлежала к Католической церкви. Взаимоотношения матери и сына были напряженными и зачастую конфликтными. У Августина вызывала протест ее незамысловатая религия, и когда родители сэкономили достаточно денег, чтобы послать его в Карфагенскую школу, волнения университетской жизни постепенно повлекли его к римской литературе и философии. Весь мир был у его ног. Он жил с наложницей, и та родила ему сына, чье имя Адеодат («От Бога данный») могло быть плодом размышления о том, что появление ребенка было очевидно незапланированным.[602] Но даже когда Августин начал исключительно многообещающую карьеру как учитель риторики (изучение языка, лежащее в средоточии латинской культуры, – пропуск к успеху и, возможно, к политической карьере), его стали обуревать тревоги, которые оставались предметом его богословской озабоченности на протяжении всей его жизни.
Что явилось источником зла и страданий в этом мире? Это был древний религиозный вопрос, на который гностики пытались ответить, изображая бытие как некую вечную дуалистическую борьбу, и именно гностическая религия времен Августина – манихейство – первая сделала его своим приверженцем, каковым он оставался девять лет. Потом он постепенно разочаровался в манихейской вере и, по мере того как он добивался академических успехов в Риме и Милане, его охватили тревоги и сомнения в природе истины, реальности и мудрости. Перестав находить пользу в манихействе, Августин обратился к вере неоплатоников, но в Милане он был также очарован епископом Амвросием. Здесь впервые он встретил христианина, чье чувство собственного достоинства вызывало у него уважение и чьи проповеди с их звучным и богатым языком восполняли ту грубость и вульгарность Библии, которая была так мучительна для Августина в юности. И хотя его смущало показное благочестие матери (она сопровождала его в Милан), теперь он созерцал веру, которая объединяла имперского аристократа на кафедре и пожилую женщину из провинциальной глуши. Его стали раздирать противоречивые порывы – к карьере и к христианскому отречению, и в конце концов собственные амбиции стали вызывать у него омерзение. В дополнение к своим страданиям, по настоянию матери в 385 году он разорвал отношения со своей наложницей, чтобы вступить в настоящий брак. Та вернулась в Африку, поклявшись оставаться ему верной (в середине повествования о своем отречении от мира в
В состоянии, граничащем с нервным срывом, и нездоровый физически, Августин дошел в 386 году до кризиса, которому суждено было снова принести ему спокойствие и определенность. Согласно его собственному рассказу, ключевой подсказкой был детский голос, прозвучавший над его головой в саду (похоже, у детей в Милане было хорошее чувство времени). Августин услышал повторяющиеся нараспев голосом ребенка слова
