С задумчивым видом иерей поднялся со стула, развёл руками, прошёл к окну и, с минуту помолчав, обернулся. Он подошёл к плачущей Евдокии и встал перед ней на одно колено.
– Чего это ты, батюшка? – содрогнулась и напряглась она. – Разве это можно? Разве…
– Твоим поводырём в этой жизни я буду, Евдокия! – объявил он торжественно. – Я люблю тебя больше жизни и берусь разделить с тобой все радости, горести и печали. Если ты… – он с надеждой посмотрел ей в глаза, – если ты, конечно, не возражаешь…
После обеда Марина Карповна впервые за последнее время распахнула настежь окно в своей спальне. Свежий ветер тут же наполнил шторы, и они взлетели, как паруса, внутрь комнаты. Она некоторое время стояла с закрытыми глазами, вдыхая полной грудью ветер и, что радовало её больше всего, совсем не чувствуя покалываний на коже.
В отличном настроении, напевая песенку, Марина Карповна уселась перед туалетным столиком и стала внимательно рассматривать лицо в зеркале, водя по нему пальцами.
Открылась дверь, и в спальню вошёл Иван Ильич. Застав жену за её занятием, он радостно улыбнулся.
– Как самочувствие, Маришка? – поинтересовался муж. – Вижу, что сегодня ты выглядишь вполне здоровой и благополучной.
– Настойка, которой ты меня потчуешь, Ваня, поистине чудодейственный бальзам! – обернулась Марина Карповна и одарила его широчайшей улыбкой. – Гляжу на себя в зеркале и глаз отвести не могу.
– Я рад за тебя, милая! – просиял Сафронов. – Да и за себя тоже рад. Эта настойка и меня исцелила в полной мере. От пережитой болезни у меня и следочка не осталось.
– А мне и ветерок на улице докучать перестал, – хохотнула Марина Карповна. – Тело не колет и не зудит от его дуновений. Только вот глаза… Они всё ещё навыкате, а слуги так и зовут меня меж собой «лупоглазой барыней».
– Ничего, попринимаешь ещё настойку некоторое время, и глаза в норму придут, – пообещал Сафронов. – А слуг я всех уволю и наберу новых, которые не будут обсуждать хозяев, а молчать и работать.
Марина Карповна провела по лицу руками и отошла от столика. Она снова вернулась к распахнутому окну и выглянула на улицу.
– Фу, надоело мне домашнее сидение, – сказала она, вдыхая полной грудью воздух. – Съездить бы куда-нибудь отдохнуть, Ваня?
– Да куда же сейчас ехать, милая? – воскликнул Сафронов. – Европа вон вся в войне погрязла. Да и у нас в России сейчас далеко не безопасно.
– Знаю я, что везде сейчас несладко, а мне вот надоело дома сидеть, – капризом отреагировала на его слова супруга. – Когда болезнь одолевала, ни о чём не думала, а сейчас превратилась бы в птичку, выпорхнула в окно и улетела бы далеко-далеко, туда, где нет войны и горя, и люди все в счастье и радости живут.
– Боюсь, что не найти сейчас мест таких, дорогая, – покачал головой Сафронов. – В любой стране что-нибудь да происходит. Всюду война, ставшая образом жизни века двадцатого…
Разговаривая с женой, он подошёл к окну и увидел подъезжающую к воротам коляску. Из неё не спеша сошел Гавриил Лопырёв.
– Извини, милая, но я вынужден оставить тебя ненадолго, – посмотрел на жену Сафронов. – Ко мне, кажется, вести плохие приехали.
– О чём это ты, Ваня? – насторожилась Марина Карповна. – Уж не доктор ли к нам пожаловал?
– Нет, не он, – вздохнул и поморщился Сафронов. – Только Гаврила Лопырёв в последнее время портит мне настроение, будь он неладен. Не хочу я сейчас видеть его, но, видимо, придётся…
Встречать гостя Сафронов вышел на крыльцо.
– Чего, не ждал, Ивашка? – протягивая руку, осклабился Лопырёв. – А я вот взял и явился! Не погонишь со двора гостя незваного?
– Не ожидал, не скрою, – пожимая протянутую руку, ответил Сафронов, – но и гнать взашей тебя не намерен. Как говорят, незваный гость хуже татарина, но ты всегда гость «желанный» в моём доме, Гаврила, заходи.
– Прям так уж и желанный? – усомнился Лопырёв. – Поди вот улыбаешься мне слащаво, а сам за пазухой камешек держишь.
– Брось тут из себя скомороха разыгрывать, Гаврила! – возмутился, не выдержав, Сафронов. – Раз в гости пришел, то не кривляйся здесь обезьяной, а заходи.
– Ладно, не сердись, я так шутковал, Ивашка, – заулыбался фальшиво Лопырёв. – Идём в дом, раз приглашаешь. Нам есть о чём переговорить.
Сафронов замялся. После обмена колкостей ему уже не хотелось вести Гаврилу в дом.
– А что сразу в дом? – предложил он. – Сам знаешь, там жена у меня хворая. Давай лучше в беседке потолкуем. Благо денёк сегодня выдался замечательный, и птички поют, заслушаешься.
Лопырёв недоумённо посмотрел на Сафронова. Неожиданная перемена насторожила его.
– Что ж, веди в беседку, – вынужденно согласился он. – И правда денёк нынче задался, и птахи вон щебечут.
Иван Ильич и Гаврила проходят в беседку и садятся за столик напротив друг друга.
– Ну? Слушаю тебя, Гавриил Семёнович? – подавшись вперёд, задал вопрос Сафронов. – Говори своё дело, с каковым пожаловал.
– Агафья письмо в Петербург написала очень важному человеку, – без предисловий перешёл к делу Лопырёв. – Вот посылает меня письмецо это ему лично отвезти.
– А что, его почтой нельзя отправить? – удивился Сафронов.
